Чтение онлайн

Однако язык также может предицировать сущие: в тексте Ницше это называется «setzen» (полагать), и это — ключевое слово, вокруг которого, подобно змее, скользит логика отрывка. Оно обозначает подлинные акты речи, и вопрос заключается в том, что такое принцип тождества — обязательный речевой акт или просто допустимый речевой факт. Ницше утверждает, что классическая эпистемология, по крайней мере со времен Аристотеля, склоняется ко второму решению: «...по Аристотелю, закон противоречия есть несомненнейший из законов... последнее и глубочайшее положение, к которому сводятся все доказательства»; он — основание всякого знания и может быть таковым, только оставаясь a priori данным, а не «положенным», «gesetzt». Деконструкция осуществляется затем, чтобы показать, что это не необходимо. Присущая принципу тождества сила убеждения вызвана аналогической, метафорической подстановкой ощущения вещей вместо знания сущих. Случайное свойство сущих (то, что они могут быть доступны чувствам в качестве «вещи»), используя формулировку раннего трактата Ницше о риторике, «оторвано от своей основы» [123] и по ошибке отождествлено с сущностью как целым. Подобно Руссо, Ницше уподобляет обманчивую «абстракцию» «грубого сенсуалистического предубеждения» возможности концептуализации: случайная, метонимическая связь ощущений [Empfindung] становится необходимой, метафорической связью понятий: «Закон исключения противоречий в понятиях вытекает из веры в то... что понятие не только обозначает сущность вещи, но и схватывает ее...» В этом предложении вполне очевиден семиологический момент [bezeichnen], который может быть просто описан как метонимическая деконструкция необходимости, превращающая ее в случайность. Здесь говорится о том, что для Ницше, как для Руссо, концептуализация — прежде всего вербальный процесс, троп, основанный на подстановке семиотического модуса отнесения вместо субстанциального, обозначения [bezeichnen] вместо обладания [fassen]. Однако это — лишь одно из многих других деконструктивных действий, и его выбор продиктован стратегическими и историческими, а не логическими причинами.

Ведь текст далеко уходит от утверждения, что заявление о знании — просто необоснованная тотализация заявления о восприятии и чувстве. В других местах Ницше со значительной энергией подвергнет сомнению эпистемологическую авторитетность восприятия и эвдемонические образцы переживания. Но здесь у него иные цели. Необоснованная подстановка знания вместо простого ощущения становится парадигмой целого ряда ошибок, все как одна связанных вообще со способностью языка полагать и допускающих радикальную возможность того, что все бытие как основание сущих может быть лингвистически «gesetzt», может быть коррелятом речевых актов. Текст недвусмысленно заявляет об этом: «Чтобы иметь возможность утверждать [что логические аксиомы адекватны реальности]... нужно было бы... уже знать сущее; что решительно не имеет места [курсив мой]». По правде говоря, явно не показано, что нам не дано знать бытия сущих a priori. Но в рамках этого самого фрагмента уже показана и еще будет показана возможность необоснованных подстановок, приводящих к онтологическим утверждениям, выведенным из неверно истолкованных систем отношений (как, например, подстановка тождества вместо обозначения). Для того чтобы усомниться в постулате логического равенства, который, вполне возможно, основывается на подобной же ошибке, достаточно простой возможности заподозрить его в этом. А поскольку эта ошибка не обязательно преднамеренная, но обоснована структурой риторических тропов, невозможно ни сравнить ее с сознанием, ни доказать ее истинность либо ложность. Ее никак не опровергнуть, но вполне возможно выяснить, каковы ее риторический субстрат и последующая возможность неконтролируемого заблуждения. Мы не можем сказать, что мы знаем «das Seiende», ни же, что мы не знаем его. Можно сказать лишь то, что мы не знаем, знаем мы его или нет, потому что знание, которым мы, как нам некогда казалось, обладали, открыто для подозрений; наша онтологическая уверенность навеки сотрясена.

Кажется, что Ницше идет еще дальше, заключая: «... [Закон противоречия] содержит в себе, следовательно [курсив мой], не критерий истины^ но императив о том, что должно считаться истинным». Кажется, это заключение бесповоротно. Как сказано в начале отрывка (в форме тезиса), неспособность противоречить — устанавливать в одно и то же время «А есть и не есть А» — это не необходимость, но неспособность, «ein Nicht-vermogen». То, что не удалось сделать, может снова стать осуществимым только в модусе принуждения; перформативный коррелят «я не могу» — это «я [или ты] должен». Язык тождества и логики утверждает себя в повелительном наклонении и таким образом признает свою собственную деятельность полагания сущих. Логика состоит из полагающих речевых актов. Как таковая, она приобретает временное измерение, полагая будущим то, что еще невозможно сделать в настоящем: «setzen» — это «voraussetzen», язык полагания неизбежно гипотетичен [124] . Но это гипотетическое «voraussetzen» пребывает в заблуждении, поскольку оно представляет пред-положительное высказывание установленным, доступным уже сегодня знанием. Можно деконструировать доверие к логике, показав, что ее основывающиеся на непротиворечии истины — «вымышленные истины». Но при этом обращается вспять и временной порядок: теперь оказывается, что проецируемое на будущее проспективное утверждение на самом деле было определено ранее существовавшими предположениями, будущая истина на самом деле была прошлым заблуждением. Все «voraussetzen» — это «Nachkonstruktion» (также, как А логики — это «eine Nachkonstruktion des Dinges»). Деконструкция метафоры знания, превращающая ее в метонимию ощущения,— поверхностное проявление глубинной деконструкции, открывающей металептическое превращение друг в друга категорий предшествующего и последующего, «перед» и «после». Обнаруживается, что «истина» тождества, которую нужно установить в будущем, наступающем после того, как она сформулирована, всегда уже существовала в прошлом своего ошибочного «полагания».

Но означает ли это, что теперь, узнав об ошибочности принципа противоречия и, соответственно, о том, что всякий язык — это речевой акт, который следует осуществлять в форме императива, мы можем оставаться спокойными (хотя никоим образом и не чувствуя себя в безопасности)? Иначе говоря, можем ли мы раз и навсегда освободиться от ограничений принципа тождества, утверждая и отвергая одну и ту же пропозицию в одно и то же время? Правда ли, что язык — это акт, «sollen» или «Тип», и зная теперь, что больше нет никакой иллюзии знания, но лишь вымышленные истины, можем ли мы заменить знание употреблением (performance)? Похоже, текст без малейших сомнений утверждает это: его акт состоит в том, чтобы отрицать способность вещей быть одними и теми же. Но при этом он не делает того, к чему его призывает его же собственное заглавие. Текст не утверждает и отрицает тождество в одно и то же время, он отрицает утверждение [125] . И это вовсе не то же самое, что одновременное утверждение и отрицание тождества. Текст деконструирует авторитет принципа противоречия, показывая, что этот принцип — акт, но когда он совершает этот акт, ему не удается осуществить акт, которому текст обязан своим статусом акта.

Увидеть непоследовательность можно, следя за игрой одного и того же глагола-корня «setzen» в следующем предложении: «Положим [gesetzt], что совсем не существует себе-са- мому-тождественного А, как ему предполагает [vorausgesetzt] каждое суждение логики (а также и математики); тогда А было бы уже чем-то иллюзорным, и логика имела бы своим предположением [Voraussetzung] чисто кажущийся мир». Деконструкция логической и математической истины основана на том, что это знание — не основное, но зависимое от первичного акта полагания [Voraussetzen]. Этот первичный акт сам по себе становится мишенью и результатом деконструкции. Но заключение, которое должно бы, кажется, последовать отсюда, а именно утверждение, что принцип противоречия должен быть отброшен, в свою очередь, формулируется в модусе полагания: «Gesetzt, es gabe ein solches Sich-selbst-identisches A gar nicht» Эта терминология исключительно точна, ибо мы видим, что отрицательное предложение (нет такого А, которое было бы равно А) становится не знанием (оно не доказано), но просто возможностью, подозрением — а всякое гипотетическое знание полагается. И все же ни одному «setzen» не стоит доверять, поскольку им не подвластна эпистемологическая строгость их собственной риторики, и это недоверие распространяется на отрицание принципа тождества. Задача доказательства бесконечно перекладывается с одного несопоставимого предложения на другое, с А=А на А скорее равно, чем не равно А, а с него на А не может быть равно А и т. д. Это осложнение характерно для всякого деконструктивного дискурса: деконструкция неизбежно устанавливает ошибочность референции в референциальном модусе. От этого осложнения не избавиться, ведь текст также устанавливает, что мы не можем заниматься или не заниматься деконструкцией по собственному желанию. Она встречается всегда, когда используется язык, а это использование вынужденное, или, как выражается Ницше, это — императив. Более того, обращение от отрицания к утверждению, скрыто подразумеваемое в де- конструктивном дискурсе, никогда не приходит к симметричному отражению того, что отрицает. В обсуждаемом предложении, например, утверждение, что язык — это акт (симметричное отражение отрицательного утверждения, что это — не обоснованное принципом тождества знание), нельзя считать окончательным выводом: термин «gesetzt» функционирует как маркер, подрывающий авторитет такого заключения. Но отсюда не следует, что, если язык нельзя назвать актом, он должен быть знанием. Негативный выпад деконструкции не отражен; по прочтении Ницше (а на самом деле по прочтении любого «текста») нам приходится оставить надежду на умиротворенное «знание». Не можем мы и рассчитывать на то, что «сделаем» что-нибудь, в особенности на то, что очистим наш словарь от всех «знать» и «делать», а вместе с тем и от их скрытого противоречия.

Чтобы не вознамериться вычитывать из этого отрывка необратимость перехода от констативной концепции языка к пер- формативной, рассмотрим несколько других высказываний, приблизительно того же времени, в которых возможность «действия» деконструируется так же открыто, как здесь высказывается сомнение в принципе тождества, этом основании знания. Дело явно не в этом: кажется, что во многих текстах, в отличие от посмертных фрагментов, прямо предназначенных для публикации, активные формы языка постоянно оцениваются выше, чем пассивные или просто реактивные; хороший тому пример — «Генеалогия морали». Активные и пассивные (или реактивные) модусы соотнесены с ценностями высокого и низкого или — открыто провокационно — с ценностями господина и раба, аристократии и плебса, исключительности и вульгарности. Отрывки из «Генеалогии», посвященные ressentiment, хорошо известны: ressentiment — это состояние сознания «таких существ, которые не способны к действительной реакции, выразившейся бы в поступке...»; «Мораль рабов всегда нуждается для своего возникновения прежде всего в противостоящем и внешнем мире, нуждается, говоря физиологическим языком, во внешних раздражениях, чтобы вообще действовать,— ее акция в корне является реакцией. Обратное явление имеет место при аристократическом способе оценки» [126] . И чуть дальше в той же самой работе в связи с обсуждением причинности, заставляющем вспомнить много подобных же аргументов из посмертно опубликованных фрагментов, гипостазирование действия как горизонта всякого бытия, по видимости, утверждается без всяких сомнений: «Не существует никакого „бытия", скрытого за поступком, действованием, становлением; „деятель" просто присочинен к действию — действие есть все» [«es gibt kein „Sein" hinter dem Tun, Wirken, Werden; „der Tater" ist zum Tun bloss hinzugedichtet — das Tun ist alles»] [127] . Использование термина «hinzugedichtet» (прибавлен в результате поэтического изобретения) , равно как и контекст, указывают на то, что действие здесь рассматривается в тесной связи с лингвистическими актами письма, чтения и истолкования, а не в рамках полярности, противопоставляющей язык как речь или как письмо действию.

Конечно, не стоит ожидать в такой книге, как открыто названная памфлетом и предназначенная к осуждению или превознесению «Генеалогия», встречи с той же самой стратегией оценки, что и в умозрительных трактатах, одним из которых, помимо всего прочего, должна была стать поздняя книга (или книги) Ницше. Но по особому вопросу (об онтологическом авторитете действий) умозрительные высказывания должны бы, по крайней мере, гласить то же, что и эмфатические, убеждающие. Следует поэтому согласовать девиз «Tun ist alles» с таким вот отрывком: «„Дух", нечто, что думает... здесь, во-первых, изобретен акт, которого на самом деле не бывает,— „мышление", и во-вторых, придуман субъект — субстрат, являющийся источником каждого из актов этого мышления и только их: это значит, что как действие, так и деятель выдуманы [sowhol das Тип, als der Tater sind Jingieri] » [128] . Для нас важна параллель, симметрия выдуманного действия [fingiertes Tun] и вымышленных истин [fingierte Wahrheiten], упоминавшихся в ранее обсуждавшемся отрывке о принципе тождества: «Логика имеет значение (как и геометрия, и арифметика) лишь по отношению к вымышленным истинам» [129] : здесь, в параграфе 516, истина противопоставлена действию, как вымысел—действительности. В последнем случае (параграф 477), в свою очередь, опровергнута концепция, противопоставляющая «действительность» действия иллюзии знания. Перформативный язык не менее констативного амбивалентен в своей референциальной функции.

Можно возразить, что в том отрывке (параграф 477), который мы теперь обсуждаем, выражается сомнение не в реальности действия вообще, но в реальности своеобразного действия мышления, и добавить, что деконструируется связь между действием и осуществляющим его субъектом (принцип интенциональности), а не действие как таковое. Но Ницше не рассматривает различие между, с одной стороны, речевыми (или мыслительными) актами и, с другой стороны, невербальными актами. Он заинтересован различием между речевыми актами и другими вербальными функциями, которые не были бы перформативами (например, познание). Невербальные акты, если возможно представить себе нечто подобное, ему никоим образом не интересны, поскольку ни одно действие невозможно отделить от попытки понимания, от истолкования, неизменно сопровождающего и опровергающего его. Вымышленные истины, которые, как показано, были действиями, всегда стремятся «пони- мать действительный мир... сделать его для нас более доступным формулировке и вычислению [berechenbar machen]...», а в последнем отрывке мышление также описывается как «искусственное приспособление в целях большей понятности [eine kiinstliche Zurechtmachtung zum Zweck der Verstandlichung]» (KGW, 8 (2): 296, 11. 8-9, курсив мой; Ницше Ф. Воля к власти. С. 221). Даже в «Генеалогии» чистое действие, про которое говорится, что оно—это все, воспринимается как вербальное: его парадигма — наименование, и деконструкция его генезиса лучше всего осуществляется посредством этимологии.

А что касается интенциональной связи между действием и субъектом, она была мишенью значительного количества поздних текстов, не говоря уже о нескольких ранних, восходящих, по крайней мере, к «Рождению трагедии». В посмертно опубликованных текстах она часто передается риторической деконструкцией металепсиса причины и действия; хорошо известный отрывок о феноменализме сознания — тому пример [130] .

Этот момент деконструктивного процесса несомненно все еще присутствует во фрагменте, который мы рассматриваем: он, не говоря уже о всем прочем, озаглавлен «О психологии и эпистемологии» [131] , и в нем Ницше опровергает предположение о «непосредственной причинной связи между мыслями», считая его следствием «наигрубейшего и в высшей степени неуклюжего наблюдения» [132] . Нет ничего нового в таких высказываниях; особое значение отрывку придает то, что вымысел «субъекта-субстрата» действия открыто назван вторичным, по сравнению с первичным вымыслом самого действия («во-первых, изобретен акт, который на самом деле не бывает... и во-вторых, придуман субъект — субстрат, являющийся источником каждого из актов...»). Ошибочный авторитет субъекта воспринимается как само собой разумеющийся; это — еще одна атака на фундаментальное понятие «действия». Отсюда — очевидное противоречие между этим текстом и тем, который посвящен феноменализму сознания и на который мы ссылались ранее (параграф 479). Если в позднейшем фрагменте понятиям «внутреннего» пространства или времени более или менее определенно приписан статус обмана, то параграф 477 открывается утверждением: «Я утверждаю феноменальность также и внутреннего мира...», но из того, что идет сразу вслед за ним («...все, что является в нашем сознании, с самого начала во всех подробностях прилажено, упрощено, схематизировано, истолковано... и, быть может, есть только наше воображение») [133] , становится ясным, что «феноменальность» теперь используется уже не как подлежащий деконструкции авторитетный термин, но всего лишь как имя метафизического понятия, ошибочность которого известна заранее. Параграф 477 считает само собой разумеющейся деконструкцию феноменализма сознания и субъекта, произведенную в параграфе 479, и движется к следующей цели, к «denken» как акту. Если бы заметки Ницше пришлось преобразовывать в логическую последовательность (такое предположение само по себе кошмарно и абсурдно), фрагмент 477 старой классификации должен был бы идти после фрагмента 479.

Деконструкция мышления как действия также имеет другую риторическую структуру, отличающуюся от деконструкции сознания: она основана не на металепсисе, но на синекдохе: «„Мышление", как его представляют [ansetzen] теоретики познания, не имеет места вовсе; это — совершенно произвольная фикция, достигаемая выделением одного элемента из процесса и исключением всех остальных, искусственное приспособление в целях большей понятности» [134] . Субъект оказывается результатом необоснованного обращения причины и действия, иллюзия мышления как действия — результат равно незаконной тотализации от части к целому.

Нас здесь интересует не столько риторическая структура фигур, сколько результат их анализа: текст о принципе тождества, даже лишая речевой акт эпистемологического авторитета и показывая неспособность осуществить этот самый акт, утверждал, что речевой акт — это лингвистическая модель. Но позднейший текст, в свою очередь, лишает нас даже этой двусмысленной уверенности, подвергая сомнению не только то, что язык может действовать правильно, но и то, что его вообще можно называть действием. Первый отрывок (параграф 516) о тождестве показывал, что констативный язык — это на самом деле перформативный язык, но второй отрывок (параграф 477) убеждает, что возможность языка исполнять что-либо так же вымышлена, как возможность языка утверждать. Поскольку анализ проводится на материале отрывков, представляющих деконструктивную процедуру Ницше в наивысшей стадии ее развития, отсюда можно было бы сделать вывод, что в творчестве Ницше критику метафизики следует описывать как деконструкцию иллюзии возможности заменить язык истины (episteme) языком убеждения (doxa). То, что, как представляется, утверждает приоритет «setzen» над «егкеппеп», языка как действия над языком как истиной, никак не может попасть в свою мишень. То недолет, то перелет, и вот обнаруживается, что цель, которая считалась давно уничтоженной, просто замещена. Прежняя слава episteme едва ли останется нетронутой, но она и определенно не уничтожена. Различение перформативного и констативного языка (которое предвосхищает Ницше) — неразрешимая проблема; деконструкция, приводящая от одной модели к другой, необратима, но всегда незавершена, как бы часто она ни повторялась.