Чтение онлайн

На грубом лице Джибанда проступил такой ужас и смущение, что хоть смейся, хоть плачь.

– Руки у вас холодные, господин, вот он и раскричался, - сжалившись над ним, объяснила Илла, укутывая младенца.

– Детям большого повода не надо, чтоб глотку рвать, - сказал Деян.
– Ты ничего дурного не сделал.

– Правда, ничего?
– с надеждой переспросил великан.

– Ничего, ничего, - подтвердил Деян с улыбкой. Было что-то невероятное и торжественное, что-то удивительное в случившемся, в этом прикосновении рукотворной жизни к настоящей.

Младенец был в точности таким, как все младенцы, самым что ни на есть обыкновенным. Однако Джибанд, таращивший неживые глаза так, что позабыл дышать, видел в нем чудо - или, может быть, один только Джибанд и видел то чудо, какое являла собой новая, только-только явившаяся на свет жизнь? Это чувство будто разливалось в воздухе, заражая собой всех и вся. Даже чародей, делавший вид, что для него нет ничего интереснее, чем очередной выковырянный из земли камень, искоса поглядывал на крыльцо и на своего, как он его называл, "товарища".

– Ладно, посмотрели - и будет. Малому к мамке на грудь и спать надо. Доброго пути, Деян, и вам, господа...

Илла отвесила неуклюжий поклон и поспешно скрылась с младенцем в доме. Эльма осталась стоять на крыльце.

– Ну, ты доволен, Джибанд?
– спросил Деян, не решаясь встретиться с ней взглядом.
– Теперь мы можем идти?

Великан согласно закивал, все еще сидя на земле и зачарованно глядя на закрывшуюся за Иллой дверь.

– Все равно вещи у нас. Я вас провожу.

Эльма, опираясь на перила, спустилась во двор. Деян подал ей руку. Она, замешкавшись, все же приняла помощь.

Великан встал, отряхнулся и потопал к калитке, беспрестанно оглядываясь на них и на чародея: тот не спешил. Махнул великану рукой - ступай, мол, дорогу знаешь, - а сам остановился, поджидая Эльму с Деяном.

– Спасибо, - тихо сказал он, когда они поравнялись.

""Спасибо"? Да неужели!"

Деян промолчал. После всего злость на чародея не исчезла, но как-то выцвела, сгладилась. Разговаривать с ним, хоть о чем, не было охоты - но не было охоты и грубить. Голем, тяжело ступая, то чуть отставал, то чуть обгонял их - никак не мог приноровиться к шагу. Лицо его сохраняло отрешенное выражение, однако сейчас в этой отрешенности еще явственнее, чем прежде, проступало что-то нездоровое.

– Девушка. Как там роженица, в порядке?
– все так же тихо, чтобы не мог слышать Джибанд, спросил чародей, мельком взглянув на Эльму.

– Кровотечения сильного нет.

– Что ж. Не ровный счет, но не худший: на троих умерших - один рожденный, - со слабой усмешкой сказал чародей.
– Ты ведь умеешь считать до трех?

– Издеваетесь, господин Ригич?

– Шучу.

– Плохо шутите. Считаете тоже плохо, - добавила она чуть погодя.

Деян предостерегающе сжал ее руку, но Эльма не удостоила его вниманием.

– Что ты имеешь в виду?
– спросил чародей; не слишком, впрочем, заинтересованно.
– Разве кто-то еще погиб из ваших?

– Вы себя забыли посчитать. И вашего "товарища". Вы двое ведь до вчерашнего дня были все равно что мертвые?

Деян споткнулся на ровном месте, а чародей - тот застыл как вкопанный; только Эльма не сбилась с шага. Деян поспешил ее догнать; они успели уйти шагов на двадцать вперед, прежде чем из-за спины донесся безумный лающий смех.

Деян невольно оглянулся: чародей стоял, опершись на калитку его родного дома - почти так, как день назад на том же месте стоял он сам, - и смеялся, согнувшись и прикрывая свободной рукой глаза.

"Смеялся" - не то слово, каким можно было описать эти режущие, кашляющие звуки, но все же это был смех: судорожный, невольный, рвущийся изнутри. Старая куртка Беона ходуном ходила на чародейских плечах. Дом за его спиной - дом, на который так не хотелось смотреть, - чернел выбитым окном, оторванная ставня гробовой крышкой лежала на заросшей сорняками клумбе. Выстуженный, неживой, принявший свою участь любимый дом...

Деян содрогнулся, вспомнив, как заходил внутрь; как велико было искушение обронить в сенях лампу на щепу, пустить петуха, обратить в золу все доброе и худое - все прошедшее, к которому не было и не могло быть возврата. Остановило лишь то, что огонь, гонимый крепким ветром, мог пойти гулять по всей Орыжи.

Помятые шаровники, причудливо выгнув стебли, тянули золотые соцветья к серому небу, наполняя воздух приторно-сладким запахом. Дом глядел выбитым окном, поскрипывал незапертой дверью на ветру - словно спрашивал: зачем, к чему, почему? Те цветы, что были погребены теперь под ставней, так же, должно быть, тянулись вверх, бездумно и безнадежно силясь прорваться через щели, приподнять облупившиеся доски. Шаровники пахли, как пахла бы, возможно, сама жизнь, очищенная от грязи и мерзости, от страха и боли, от сомнений и слабости, - неистовая и неразумная сила, рвущаяся вверх, вверх, вверх! Но запах этот почему-то казался неприятен. Прежде так не было; прежде аромат их смешивался с запахами обжитого двора: и с печным дымком, и с прелой вонью компостной кучи, и со всеми другими, редкие из которых были хороши; затем шаровники и высадили, чтоб скрасить их хоть чуть. Но чистая, ничем не разбавленная, не замаранная красота оказалась приторно-криклива; осиротевший дом глядел на нее с укоризной.

– Эльма!
– Деян остановился и силой развернул девушку к себе, заставил поднять голову и все же взглянуть на него.
– Говори что хочешь. Не жди меня, раз не хочешь видеть. Но я все равно вернусь. Сделаю все, чтобы вернуться как можно скорее.

Эльма не попыталась высвободиться и даже будто не удивилась его порыву.

– Закончишь как он.
– Она повела локтем, указывая на захлебывающегося смехом чародея.
– Будешь шататься вокруг развалин с диким взглядом, пока не помешаешься.

– Почему сразу - "вокруг развалин"? Это еще не...

– А даже если "не", - перебила Эльма.
– Что тебе здесь, Деян? Костыли да навоз?
– Тон ее больше подошел бы Солше, объясняющей сыновьям, почему нельзя подпаливать траву у околицы.
– Оглянись вокруг. У нас и сейчас не медом мазано, а дальше - голод и бескормица свое возьмут. Нечего тебе здесь делать. Даст Господь, в большом мире не пропадешь.

– Здесь... Я здесь родился, - хрипло сказал Деян.
– Здесь мой дом. Здесь... ты.