Чтение онлайн

Впервые в истории в пропагандистскую войну включился также делавший свои первые шаги кинематограф. Студия знаменитого изобретателя Т. Эдисона выпустила короткий (22 секунды) фильм «Расстрел кубинских повстанцев», призванный продемонстрировать жестокость испанских захватчиков.

Немного позже операторы с громоздкими киноаппаратами последуют за американскими войсками — война 1898 года станет первой запечатленной на кинопленке.

В такой ситуации президент Мак-Кинли, изначально заявлявший о нежелании доводить дело до войны, начал опасаться потери доверия общества. Среди ведущих политических деятелей, окружавших президента, также оказалось множество подстрекателей конфликта. Т. Рузвельту, большому поклоннику идей экспансионизма и морской мощи, не терпелось опробовать обе концепции в реальной жизни, тем более что теперь как заместитель морского министра он имел в своем распоряжении новый мощный флот.

Наиболее ярко о своем решении объявить войну Испании Мак-Кинли поведал в речи, произнесенной в 1899 году:

«Правда заключается в том, что я не хотел Филиппин, и когда они попали нам в виде дара Божьего, я не знал, что делать с ними… Я искал совета со всех сторон — у демократов и у республиканцев, но помощи было мало. Я сначала думал, что нам следует взять только Манилу; потом Лусон; потом, возможно, и другие острова. Ночь за ночью я ходил по комнатам Белого дома; и я не стыжусь сказать, что я неоднократно опускался на колени и молил Всемогущего Господа ниспослать мне свет и руководство. И вот однажды ночью оно снизошло на меня — не знаю как, но снизошло: что мы не можем вернуть их обратно Испании — это было бы трусливо и бесчестно; что мы не можем передать их Франции или Германии — нашим торговым соперникам на Востоке — это было бы плохим бизнесом; что мы не можем предоставить их самим себе — они не готовы к самоуправлению, и там вскоре воцарится анархия и беспорядок худший, чем при испанцах; что для нас не остается ничего иного, как взять их все и воспитать филиппинцев, цивилизовать их и обратить в христиан, и с Божьей милостью сделать для них все возможное, как для братьев во Христе».

Получив геополитические наставления непосредственно от высших сил, 11 апреля 1898 года Мак-Кинли обратился к Конгрессу с просьбой разрешить США вторгнуться на Кубу для «защиты мирных кубинцев». Конгресс одобрил обращение и 25 апреля Испании была объявлена война. Любопытно, что формально она велась именно в целях помощи жителям Кубы, что не помешало американцам в ходе боевых действий захватить не только Пуэрто-Рико, но и лежащие на другом конце света Филиппины.

К моменту объявления войны в распоряжении Вашингтона уже имелся действенный инструментарий ведения захватнической войны, прежде всего флот, который в силу самой географии театра боевых действий, должен был сыграть решающую роль. К тому времени пришедшие в упадок после Гражданской войны военно-морские силы США быстро развивались и стали способны действовать далеко в океане. Во многом это произошло благодаря группе энтузиастов, подобно капитану Мэхэну веривших, что «будущее Америки — в морской мощи» [213] . Единственной проблемой оказалось полное отсутствие у американцев опыта реальных боевых действий.

Слабая Испания практически ничего не могла противопоставить американской мощи. Ее армия и флот безнадежно отставали в техническом отношении, страдали от хронического недофинансирования и практически полного отсутствия оружейной промышленности, а также архаичных взглядов генералов и офицеров на природу современной войны.

В военном отношении события 1898 года заслуживают мало внимания. Слабые испанские эскадры были наголову разгромлены американским флотом в сражениях у берегов Филиппин и Кубы. Отвратительное качество стрельбы неопытных американцев (у Манилы они добились лишь 2,4 % попаданий, у Сантьяго-де-Куба — 1,5 %) было компенсировано ужасным состоянием испанских кораблей, на которых многие пушки заклинивало при первом же выстреле. В итоге уничтожив в обоих сражениях практически все испанские корабли, американцы потеряли всего несколько человек (один из них и вовсе угорел в машинном отделении). Разумеется, в США эти победы были раздуты самым невероятным образом. Когда командир победившей у Филиппин американской эскадры Дж. Дьюи прибыл в Вашингтон, то на фейерверки в его честь ушло больше пороха, чем было израсходовано у филиппинских берегов [214] .

На кубинской и филиппинской земле основные проблемы для армии США лежали в плоскости логистики и борьбы с эпидемиями. Впрочем, это не помешало американской пропаганде вновь раздуть небольшие бои с испанцами до масштабных сражений. Особо ярко освещались подвиги полка «Мужественных всадников», одним из инициаторов создания которого стал сам Т. Рузвельт — несмотря на близорукость, он оставил пост в морском министерстве и поступил на службу, став в скором времени командиром «Всадников». И хотя быстротечность войны и слабое сопротивление испанцев не дало кавалеристам возможности проявить себя в полной мере, однако красочные изображения Рузвельта в непременном пенсне и с саблей в руках, ведущего в атаку американцев, стали обязательными в школьных учебниках истории. Данный образ активно эксплуатировался официальной пропагандой для создания идеализированного образа уже Рузвельта-президента. Этот пост он занял после убийства Мак-Кинли в 1901 году [215] .

Параллельно с захватом Кубы и Филиппин американцам удалось сделать еще несколько приобретений, важнейшим из которых стала оккупация Пуэрто-Рико. Еще ранее эскадра Дьюи захватила Гуам, который до сих пор является важнейшей военной базой на Тихом океане. Наконец, в разгар боевых действий США формально аннексировали Гавайские острова. Таким образом, быстротечная война доставила Вашингтону на обоих океанах контроль над стратегическими пунктами, которые серьезно упрочили позиции США.

10 декабря 1898 года в Париже был подписан мирный договор между США и Испанией — хотя сами боевые действия были остановлены еще 12 августа. Еще задолго до подписания мира американцы вывели из Кубы большую часть войск, оставив только «цветные» подразделения для оккупационной службы (американские генералы считали, что афроамериканцы имеют иммунитет против косившей войска желтой лихорадки). США получали Филиппины, Гуам и Пуэрто-Рико, а над Кубой устанавливали свой протекторат. В мае 1902 года была провозглашена независимость острова, тогда же американцы взяли в аренду известную базу Гуантанамо.

Что касается Филиппин, то местные патриоты скоро поняли, что в сравнении с испанскими колонизаторами новые хозяева острова представляли еще большую угрозу для местного населения. Острова фактически превратились в частную плантацию «Юнайтед Фрутс» и других корпораций. В скором времени на Филиппинах начались боевые действия, которые по ожесточенности и масштабу превзошли события 1898 года и сопровождались многочисленными зверствами американцев в отношении местного населения. Активная фаза филиппино-американской войны продолжалась с 1899 по 1902 годы, окончательно же боевые действия завершились лишь в 1913 году.

Подводя итоги победоносной войны с Испанией, сенатор А. Беверидж заявил: «Филиппины наши на веки вечные. А сразу же за Филиппинами расположен необъятный китайский рынок. Мы никогда не отступимся ни от того, ни от другого… И мы не отречемся от своего участия в миссии нашей расы по цивилизации мира, доверенной нам Богом, как избранному им народу, призванному вести остальных к обновлению мира. Тихий океан — наш океан.

И Тихий океан — это океан торговли будущего. Большинство следующих войн будет битвами за торговлю. Держава, господствующая на Тихом океане, следовательно, будет господствовать над миром. А с приобретением Филиппин этой державой станет — и навеки — американская республика» [216] .

Испано-американская война стала первой полноценной заморской кампанией США. Для нее были характерны многие особенности той стратегии (не только военной, но и общественно-политической), которая проявляется в развязываемых Вашингтоном войнах вплоть до нашего времени. Использование случайностей или неуклюжих провокаций в качестве casus belli и разжигание военной истерии с помощью предвзятой прессы, использующей технологии желтой прессы, тактика грубой силы в расчете на физическую или моральную слабость противника — таковы наиболее характерные, но далеко не единственные черты этих военных конфликтов.

Убедительную демонстрацию действенности доктрины Монро Рузвельт произвел в 1902 году, когда в Венесуэле разразился политический и экономический кризис, связанный с неспособностью государства и частного сектора рассчитаться по долгам перед Германией, Англией и Италией. Германский кайзер Вильгельм II задумал произвести демонстрацию силы, имея в виду в случае необходимости начать против латиноамериканской страны военную операцию. К этим планам Берлину удалось подтянуть Лондон и Рим.

Несмотря на то, что европейцы изначально предлагали США взять на себя роль посредника в этом конфликте, Вашингтон сел за стол переговоров не раньше, чем у берегов Венесуэлы появилась мощная американская эскадра во главе с адмиралом Дьюи. Германии как зачинщику акции дали понять: если ее флот не покинет венесуэльские воды, начнется война. В конечном итоге конфликт разрешился посредством международного арбитража.

Казалось бы, венесуэльский кризис демонстрирует великодушие и благородство Белого дома, который угрожал войной мощной европейской державе с целью предотвратить интервенцию против суверенного государства. Однако подобное впечатление было испорчено Аргентиной, чей министр иностранных дел Л. Драго под впечатлением от событий в Венесуэле направил в Вашингтон послание. В нем он изложил свое видение ситуации и предложил США совместно выступить перед международным сообществом с идеей, которая получила название «доктрина Драго», и сводилась к неприятию внешнего вмешательства, тем более военного, для урегулирования долговых проблем латиноамериканских государств. Легко понять, почему предложение Драго было встречено в Вашингтоне молчанием. Сложилась крайне неловкая ситуация: с одной стороны, США позиционировали себя как поборника латиноамериканского суверенитета, но с другой — не готовы были принять аргентинское предложение, поскольку слишком много американских государств были должны северному соседу. Европейские государства не имели права «выбивать долги» из американских стран не потому, что это было неправильно, а потому, что этим правом обладали только Соединенные Штаты. Тем более, что преемник Рузвельта на посту президента У. Тафт выдвинул идею «дипломатии доллара», согласно которой латиноамериканские государства следует не только пугать «большой дубинкой», но и «подсаживать» на американские кредиты [217] .