Чтение онлайн

Отдельное внимание Карл Шурц уделил теории морской силы, которая в его времена лишь начинала пускать первые ростки на американской интеллектуальной почве. Нетрудно понять, что эта доктрина отвергается Шурцем как ошибочная и вредная для самих Соединенных Штатов. Утверждение о том, что обширная морская торговля нуждается в мощной военной защите, считает он, не соответствует действительности, ибо «нашей торговле никто и ничто не угрожает, кроме как конкуренция других государств и ошибки нашей собственной торговой политики, а против этого корабли бессильны». Точно так же флот не нужен для того, чтобы силой оружия выбивать из слабых стран выгодные торговые соглашения — экономическая мощь американцев такова, что эти страны сами с радостью согласятся вести торговлю с Америкой. Из этих умозаключений следует вывод, который мог бы привести в бешенство самого Мэхэна: «Ничто не может быть глупее часто высказываемого суждения, что такая большая страна должна располагать и большим военно-морским флотом. Вместо того, чтобы гордиться большим военно-морским флотом, американскому народу следует гордиться тем, что он ему не нужен. В этом заключаются его привилегия и его истинная слава».

Неприятие вызывает у Шурца стремление американских империалистов завладеть военными базами по всему миру, дабы на них могли опираться военно-морские силы. Он полагает, что с учетом американских ресурсов дипломатическим путем можно получить не меньшие привилегии, нежели военным и политическим давлением. Умелые переговоры не только могут доставить США нужные базы, но и откроют путь американскому капиталу в любом регионе мира, что автоматически аннулирует необходимость каких бы то ни было баз.

Таким образом, предлагаемая Карлом Шурцем стратегия не являлась чем-то не достойным Соединенных Штатов как претендента на звание великой державы. Шурц не предлагал США отойти на вторые позиции в мире, прервать связи с другими государствами, распустить армию и флот, отказаться от продвижения американской продукции за рубежом. Несмотря на то, что родным языком Шурца был немецкий, а сам он не принадлежал к числу американской аристократии, этот государственный деятель и мыслитель оказался подлинным патриотом Соединенных Штатов, который заботился о величии страны и о том, чтобы вывести ее на передовые позиции в мире. Однако, по его мнению, воинственность и стремление повсеместно вмешиваться во внутренние дела государств — плохая стратегия, которая не только не укрепит национальную безопасность, но и подорвет ее. Показательны следующие слова Шурца: «Сейчас Соединенные Штаты могут стать самым грозным из когда-либо существовавших нейтральных государств, которое любая воюющая страна побоится обидеть». В понимании автора этого высказывания мощь государства и соблюдение нейтралитета являются вполне совместимыми. Необязательно проводить агрессивную политику в отношении других игроков на международной арене для того, чтобы гарантировать собственную безопасность.

Выводы Шурца, а в равной степени его прогнозы и прозрения, удивительны и заслуживают самого пристального внимания сегодня. «Судьба американского народа, — пишет он, — заключена в его мудрости и воле. Если он направит всю свою энергию на развитие того, чем он располагает в ныне существующих пределах, то «предопределенной судьбой» американского народа станет сохранение исключительных и бесценных выгод, которыми он располагает сегодня, и взращивание на благоприятной почве нашей активной гражданственности, основанной на свободе, процветании и мощи» [225] .

Что же касается империалистического сценария развития Соединенных Штатов, то здесь его прогноз неутешителен: «Если [американский народ] прельстится благодатью тропиков и займется безудержным расширением своей территории, его «предопределенная судьба» столь же уверенно предсказывает ему полный отказ от консервативной политической традиции, быстрое падение нравов и развал политических институтов, беспокойное, безнравственное будущее и наконец — окончательное разложение».

Несмотря на то, что Карл Шурц и его коллеги по «Антиимпериалистической лиге» пользовались большим авторитетом в обществе, мощная официальная пропаганда породила среди широких слоев населения непреодолимое очарование экспансионистскими проектами. Идея о том, что США могут в течение считанных десятилетий стать глобальным лидером и диктовать свою волю даже таким мощным державам, как Англия, Франция или Россия, при этом оставаясь в полной недосягаемости для непосредственного военного нападения, оказалась чрезвычайно привлекательной, тем более что проправительственные средства массовой информации умело окружали ее ореолом героики. Военные парады, спуски на воду новых кораблей, театральные представления, песни, рассказывающие о подвигах американцев, которые принуждают «варварские» страны открыться цивилизации, пользовались в те времена популярностью не меньшей, чем голливудские блокбастеры сегодня. Неудивительно, что идеи изоляционистов и антиимпериалистов, какими бы разумными они ни были, находили понимание лишь у немногих здравомыслящих граждан, тогда как большинство с подачи Вашингтона осмеивало призывы сосредоточиться на внутренних делах и воздержаться от рискованных авантюр за рубежом, тем более что сам по себе риск казался минимальным, а выгоды — огромными.

Президент Дж. Монро.

Будущий президент Т. Рузвельт на войне с Испанией.

Доктрина Монро — оригинал текста выступления президента.

Момент взрыва «Мэна» на американской пропагандистской гравюре.

Сражение при Маниле 1 мая 1898 г. в ходе испано-американской войны 1898 г. было воспринято в Соединенных Штатах как триумф американского флота.

Памятник Т. Рузвельту в Нью-Йорке, демонтированный в 2022 году.

Канонерская лодка «Йорктаун», появлением которой у берегов Чили в 1891 г. Вашингтон шантажировал чилийские власти.

На иллюстрациях изображен один из «черных кораблей» и сам коммодор Перри, как их увидел японский художник.

Карл Шурц.

Адмирал М. Перри

Выход США на мировую арену и их первая «проба сил» в качестве великой державы с поистине глобальными амбициями связаны с событиями Первой мировой войны. Этот конфликт стал своеобразным водоразделом в американской истории. Вступив в войну в 1917 году, фактически на завершающем ее этапе, когда уже обозначились тенденции экономического истощения противников Антанты, Штаты смогли не просто получить одно из главных мест за столом мирных переговоров, но и во многом оттеснить другие западные державы-победительницы, внесшие несравненно больший вклад в победу, — Англию и Францию, не говоря уже о России, которую западные союзники попросту оставили за бортом мирных переговоров.

Пока в Европе разворачивались драматические события мировой войны, за океаном разгорались дебаты о роли, которую Соединенным Штатам Америки предстоит сыграть в глобальном конфликте. С одной стороны, американское население, привыкшее к «маленьким победоносным войнам», не испытывало желания вмешиваться в кровопролитное противостояние, которое рассматривалось прежде всего как дело европейских стран. Схожую позицию заняла и администрация президента Вудро Вильсона, который поспешил объявить о строгом нейтралитете Соединенных Штатов.

Для этого было несколько причин. С одной стороны, уже первые месяцы боевых действий показали, что война обещает быть затяжной и кровопролитной. Даже ограниченное участие в такой войне требовало значительных затрат ресурсов и, самое главное, сулило немалые человеческие жертвы, к которым американское общество всегда относилось болезненно. Кроме того, Белый дом не испытывал желания открыто заявлять о поддержке Англии и Франции. Вильсон и его советники хорошо понимали, что далеко не все американцы готовы поддержать англичан в войне, которая представлялась как завуалированное противоборство Лондона и Берлина. Более того, многие американцы рассматривали войну как справедливую борьбу Германии против навязанной Англией глобальной архитектуры международных отношений. До войны Лондон часто называли в числе главных соперников США, а американское военное министерство даже разрабатывало планы войны против Британской империи. Наконец, руководство Соединенных Штатов не могло не учитывать и то, что массы эмигрантов — немцев, ирландцев, итальянцев — испытывали явные симпатии вовсе не к Лондону и Парижу и вполне могли спровоцировать внутреннюю нестабильность в случае выступления Вашингтона на стороне Антанты.

Уже 19 августа 1914 г. президент Вильсон обратился к американскому народу с открытым письмом. Оно представляет собой блестящий образец политической риторики, от значительной части которой уже через несколько лет не останется камня на камне: «Народ Соединенных Штатов сформировался из представителей разных народов, и главным образом из тех, кто нынче находятся в состоянии войны. Вполне естественно и неизбежно, что будет складываться аналогичное многообразие расхождений в симпатиях и склонностях между ними по различным проблемам и обстоятельствам конфликта. Одни будут желать победы одной нации, другие — другой. Будет очень легко возбудить страсти и необычайно трудно их утихомирить. Те, кто попытается их разжигать, возьмут на себя огромную ответственность — ответственность ни много ни мало за то, что народ Соединенных Штатов может быть разделен на враждебные лагери, пылающие ненавистью друг к другу. [226] В своем обращении к нации президент особо подчеркивал, что американцы должны остаться единым народом ради того, чтобы выступить в роли глобального миротворца, который положит конец всемирному кровопролитию: «Раскол среди нас может стать роковым для спокойствия нашего духа и может серьезно затруднить исполнение нашего долга как единственной великой нации, оставшейся вне конфликта, единственного народа, сохранившего готовность сыграть роль беспристрастного посредника и способного выдвигать предложения о мире и урегулировании не в качестве участника конфликта, но в качестве друга» [227] .