Чтение онлайн

Телеграмма Циммермана стала той искрой, которая взорвала пороховую бочку. 2 апреля 1917 года Вильсон выступил в Конгрессе США. Избранную им риторику можно считать классикой того, что позднее будет названо «либеральным интервенционизмом». Президент начал с действий немецких подводных лодок: «Нынешняя германская подводная война против коммерческого судоходства, есть война против человечества. Есть один-единственный шаг, который мы не можем сделать, на который мы просто не можем пойти: мы никогда не выберем путь покорности и согласия с тем, чтобы были проигнорированы или нарушены наиболее священные права нашей страны и нашего народа.». Далее американский лидер заявил: «Мир должен быть спасен для демократии. Его состояние должно быть основано на испытанных принципах политической свободы. У нас нет никаких эгоистических целей. Мы не стремимся ни к завоеваниям, ни к господству. Мы не ищем ни прибыли для себя, ни материальной компенсации за те жертвы, которые мы добровольно принесем. Наша цель — защита прав человечества.» [237] .

Конечно, даже в Конгрессе нашлись те, кто прекрасно понимал всю ложность этих возвышенных фраз. Из 435 представителей Конгресса 50 человек (впрочем, преимущественно изоляционистов) выступило против президентской инициативы. Этой оппозиции, а равно и шести голосов против, поданных в Сенате, было недостаточно для того, чтобы удержать страну от вступления в войну. США официально объявили войну Германской империи. Их примеру последовала почти вся Латинская Америка — Куба, Боливия, Перу, Уругвай, Бразилия, Эквадор, Панама, Гватемала, Никарагуа. К Антанте присоединились Греция, Китай и даже столь далекие от мировой войны страны, как Сиам (Таиланд) и Либерия. И хотя из всех перечисленных стран более или менее представительный контингент за океан послала лишь Бразилия, теперь война действительно стала мировой.

На первых порах большинство американцев не спешило вербоваться в армию для участия в войне в Европе. Оказалось, что средства массовой информации, умело раздувавшие воинственные настроения в обществе, одновременно тиражировали чрезвычайно натуралистичные описания происходившего на фронте. В результате американцы, узнававшие из газет о многочасовых обстрелах, во время которых солдаты лишались рассудка, самоубийственных атаках на немецкие позиции, химическом оружии, огнеметах и танках, не выразили особого желания вступать в армию. В итоге президент Вильсон получил почти столько же добровольцев, сколько удалось собрать в свое время Линкольну для борьбы с южанами — 73 тысячи человек. Очевидно, что для действий против Германии, которая только на западном фронте держала более трех миллионов солдат, это было ничтожно мало. Новости из Франции также не способствовали призыву — почти одновременно с вступлением в войну США союзные армии под руководством генерала Р. Ни-веля начали масштабное наступление. Более четырех с половиной миллионов французов, британцев, а также русский экспедиционный корпус атаковали германские позиции лишь затем, чтобы стремительно откатиться назад, потеряв в общей сложности около 340 тысяч человек. «Бойня Нивеля», как ее окрестили во Франции, произвела угнетающее впечатление — во французской армии начались бунты, охватившие более полусотни дивизий. Некоторые подразделения самовольно покидали окопы и направлялись к Парижу. Волнения охватили и русский экспедиционный корпус, который был использован в «бойне Нивеля» с особой жестокостью — из 20 тысяч солдат и офицеров на поле боя осталось лежать более четверти. Генералу А.-Ф. Петену, срочно назначенному вместо Нивеля на пост главнокомандующего, пришлось прибегнуть к жестким мерам вплоть до массовых расстрелов. С русскими союзниками вообще не церемонились — их лагерь был расстрелян артиллерией, оставшихся в живых вывезли частично в Грецию, частично в африканские колонии, где им предложили продолжить сражаться за «общее дело» Антанты.

Безрадостные новости пришли и от итальянцев. Относительное равновесие между итальянской и австрийской армиями было нарушено в конце 1918 г., когда австрийцы с помощью свежих германских дивизий нанесли противнику сокрушительное поражение при Капоретто. Итальянская армия в массовом порядке спасалась бегством, что поставило под вопрос дальнейшее участие Рима в войне. Как и во Франции, ситуацию удалось исправить с помощью расстрелов, однако боеспособность южного союзника, который несколько лет не мог справиться с достаточно слабыми австрийцами, оказалась подорвана.

В этих условиях администрации Вильсона срочно требовалось создать армию, невиданную ранее в американской истории. Прежде всего Вашингтон перехватил инициативу в информационном поле — был введен жесткий контроль за деятельностью средств массовой информации, а также создан так называемый Комитет общественной информации, который возглавил известный своими скандальными расследованиями журналист Дж. Крил. Госсекретарь США Р. Лансинг и его коллеги — министр обороны Н. Бейкер и военно-морской министр Дж. Дэниэлс — стали почетными сопредседателями. Комитет набрал свою 75-тысячную армию «четырехминутчиков» — агитаторов, которые в своих кратких выступлениях рассказывали о праведных целях Америки в войне и необходимости принять участие в священной борьбе американского народа за свободу для всего человечества. Не обходили стороной, конечно, и зверства немцев. Для работы в Комитете привлекли также известных ученых, таких как историк Ч. Бирд или экономист Дж. Коммонс, которые составляли пропагандистские буклеты, «научно» обосновывавшие участие США в войне. Те же из представителей академической общественности, кто отказывался участвовать в пропагандистской кампании и имел неосторожность публично высказываться против политики нагнетания напряженности в обществе, подвергался жесткому преследованию вплоть до изгнания из родных университетов. Жертвы для травли избирались повсеместно, невзирая на их академический авторитет и научные заслуги. Вскоре американские университеты стали заведениями, не менее нетерпимыми к любому проявлению свободомыслия, чем сам Комитет общественной информации.

Чувствуя себя выразителем мнения истеблишмента, Крил не стеснялся прибегать к шантажу и открытым угрозам в адрес тех представителей прессы, которые осмеливались ставить под сомнение выдававшиеся им «факты». Он клеймил неугодных журналистов «продажными слугами гуннов», «предателями», «изменниками», призывая предать суду или даже бессудной расправе любого, кто имел альтернативную точку зрения. Ему вторили рядовые «четырех-минутчики», которые призывали американцев активно доносить властям на любого, кто выражал сомнение в справедливости войны и вообще вызывал подозрение в прогерманских симпатиях. На фоне всеобщей враждебности участились случаи судов Линча над заподозренными в симпатии к врагу [238] .

Таким образом, едва вступив в войну с целью «спасти мир для демократии», администрация Вильсона создала в обществе такую атмосферу страха, недоверия и нетерпимости, в сравнении с которой кайзеровская Германия могла показаться оазисом либерализма. Патриотическая мания принимала самые абсурдные формы, к примеру, поборники патриотизма запрещали исполнять Бетховена или Брамса, полагая, что это может породить определенные симпатии к немцам. В целях изгнания из повседневной жизни упоминаний о Германии политики предлагали переименовать гамбургер в «сэндвич свободы», а врачам — называть краснуху, которая в тогдашнем английском языке именовалась как «немецкая корь» (German measles), «корью свободы».

Вашингтон не собирался ограничивать борьбу на «домашнем фронте» одной лишь пропагандой. В 1917 — 1918 годах были приняты два закона — о борьбе со шпионажем и о подстрекательстве, — которые вошли в историю США как одни из наиболее антидемократических нормативных актов из тех, что когда-либо принимались Конгрессом. Составленные умышленно в самых общих выражениях эти законы объявляли федеральным преступлением любое поведение, которое может быть сочтено непатриотичным, антиамериканским, подрывающим авторитет правительства, порочащим американское государство и его конституцию. Любое неповиновение властям, критические высказывания в адрес действий государственных структур и вооруженных сил, выражение поддержки враждебному государству — все это могло привести к тюремному заключению на срок до 20 лет или штрафу в 10 тысяч долларов (огромная сумма для того времени). Тысячи людей, которые были лишены свободы согласно этим актам, конечно, не имели никакого отношения не только к германским спецслужбам, но и к Германии вообще. Однако в рамках новых законов можно было в высшей степени эффективно бороться со всеми, кто рассматривался государственной властью и корпоративной элитой как угроза — профсоюзными лидерами, оппозицией, свободомыслящими интеллектуалами и просто теми, кто был неудобен по тем или иным сиюминутным причинам. Именно в этой атмосфере всеобщего страха и подавления любых проявлений свободы начинал свою деятельность скромный вашингтонский библиотекарь Э. Гувер — будущий всесильный глава Федерального бюро расследований. Само ФБР, которое в те годы существовало под названием «Бюро расследований» и представляло собой малочисленную и плохо финансируемую структуру с претензией на осуществление функций спецслужбы, также оказалось в поистине благоприятной среде, которая заложила основы для будущего бурного роста.

Наряду с подготовкой общественного мнения и ужесточением контроля над повседневной жизнью граждан американское правительство позаботилось и о финансовой стороне вопроса. В апреле 1917 г. ФРС запустила беспрецедентную в американской истории программу военного займа, которая была названа «Свобода» (Liberty bonds). До сентября 1918 г. было произведено четыре выпуска военных облигаций, которые были раскуплены за рекордно короткий срок (чуть более полутора лет), принеся американскому правительству порядка 21,4 миллиарда долларов — сумму поистине фантастическую. Разумеется, распространение облигаций проводилось через финансовые компании, контролируемые Морганом, получавшим соответствующую комиссию.

Благодаря эффективной работе пропаганды (сам этот термин именно тогда вошел в массовое употребление) [239] мало кто из американцев понимал, что под прикрытием «мер военного времени» ведется наступление на гражданские и экономические права граждан, укрепляется финансовая и административная власть корпораций, искореняется политическая и интеллектуальная оппозиция. Жители Соединенных Штатов полагали, что помогают Америке исполнять ее историческую миссию — принести свободу угнетенным народам. Это позволило администрации Вильсона пойти на такую крайнюю меру, как всеобщий призыв на военную службу, и в кратчайшие сроки сформировать контингент численностью более миллиона солдат и офицеров, который был переброшен за океан.

Прибытие американских войск в Европу стало своевременным. 21 марта 1918 г. немецкая армия начала Весеннее наступление, возможно, самую масштабную из операций Первой мировой войны. В течение недели союзники беспорядочно отступали, тщетно пытаясь организовать сопротивление. И хотя численное превосходство Антанты взяло верх и на этот раз (немецкое наступление было остановлено, и линия фронта стабилизировалась), потери союзников оказались поистине катастрофическими (около 850 тысяч человек). После Весеннего наступления англо-французские человеческие ресурсы оказались на грани исчерпания — в одной только Франции погибло до половины мужчин в возрасте до 30 лет. Прибытие из-за океана миллионного экспедиционного корпуса армии США спасло положение. Американцы еще раз помогли остановить немцев летом того же года, когда Германия предприняла последнюю попытку завершить войну одним ударом (вторая битва на Марне).