Чтение онлайн

– Я и не переживаю. О чём мне переживать? Убивать шерифов – моё пристрастие, когда-то даже коллекционировал трофейные звёзды.

Последовал вопрос:

– И где эти звёзды?

– Нашпиговал ими самодельную бомбу и устроил «звёздный час».

В давние времена ровно в час дня устраивались показательные и торжественные казни со зрителями, лентами и фанфарами, а ранним утром карательные.

– Любопытно.

Ковбой немного покосившись пробуравил собеседника хищным взглядом, затем безмятежно произнёс:

– Можешь не спешить, но раздобудь всё сегодня, а я пока вздремну, это необходимо. Жду здесь и если вдруг всё же помру – пригласи лучшего фотографа специализирующегося на почивших знаменитых стрелках. Такова последняя воля.

Ковбой выронил пустую консервную банку на пол и случайно свезя одеяло, с усилием повернулся на здоровый бок костлявой спиной с выпирающими острыми позвонками и немытым задом в сторону Джонса. Больше он не проронил ни слова.

Генри озадаченно, не совсем осознавая кому, зачем и что пообещал, словно загипнотизированный вернулся в свой угол, снова забился в кресло и впал в неудобную дрёму. Благо, держать слово не обязательно, присягу он не давал, даже не клялся, что придавало уверенность, свободу и спокойствие и мигом погрузило в беспробудный сон без сновидений…

Полдень. Возможно час дня. С улицы прокрались: родная привычная ругать торгашей; отдалённый грохот на станции; скрежет пилы по деревянному брусу; стук молотка; выкрики рабочих со стройки неподалеку от мастерской, сооружающих чудное строение напоминающее населению бесполезную средневековую башню с подвешенным чёрным флагом; ржание и фырканье вереницы лошадей; лай сытых дворовых собак; яростные споры котов и скрип рессор грязных деревянных колёс проезжающего мимо дилижанса – когда жена гробовых дел мастера в лёгком летнем платье без рукавов, без стука отворила пинком дверь в мастерскую разбудив Джонса, вломившись с охапкой выстиранной или скорее наспех прополосканной в грязной воде чёрной одежды.

Городской смрад от людских и животных нечистот, бесконечные непрекращающиеся в салунах и возле взрывы пороха в револьверных барабанах ганфайтеров, охотников за их головами и шерифов, дребезг бутылок из-под виски из кактуса и глиняных кувшинов из-под кукурузного ликёра, нецензурная брань и предсмертные стоны подстреленных – ко времени повествования, к великому сожалению уже сменились в большей степени на приятное шумовое загрязнение, почти по всей стране. Увы, люди стали мыться чаще, сливать нечистоты в выгребные ямы за городом и пользоваться сортирами, но, пока не всё потеряно, не все соблюдали новые цивилизованные порядки и периодически отдельные личности оставляли испражнения на проезжей части и в закоулках между лавками и домами, обычно под заборами, дети, на умиление взрослых даже умудрялись справлять нужду на рельсы. В случаях «неповиновения» стражи порядка (маршалы, шерифы и их помощники) мощно толкали цивилизационный процесс отлавливая бунтарей и приверженцев «старой школы». На настоящий момент времени – это являлось первостепенной и практически единственной рабочей задачей правоохранительных органов, за некоторым исключением, но подтверждающим общее правило.

Когда шерифы не справлялись, тогда отловом или даже скорее отстрелом оставшихся активно действующих исключительных негодяев и отбитых ублюдков наживших себе врагов занимались в основном частные армии наёмников или детективные агентства вроде пресловутого национального детективного агентства Пинкертона, которыми владели или которых нанимали хозяева потерпевших неудобства со стороны банд магнаты или сенаторы. Криминальные личности, «разумная» их составляющая – уже сама переметнулась на службу в такие агентства и частные армии или благополучно интегрировалась в городскую систему и стала её неотъемлемой составной частью, в основном шерифской.

Цивилизация является не равномерно, не потоком, точечно, словно радиация оседающая пятнами на почву и иногда столь же разрушительно и влияя не на каждого, до кого-то не доходя вовсе или оказывая негативное воздействие. В крупных промышленных городах с заводами и фабриками северных и дальневосточных государств, где инженеры научились прорывать тоннели под реками, а паровой двигатель по специальным вырытым тоннелям с трубами тянул через весь город трос с крепившейся конкой – могла ехать в качестве пассажира сумасшедшая повитуха на роды с магическими ритуалами высокопоставленной особы, вроде жены чиновника, банкира или крупного промышленника. Про города с не утраченными традиционными ценностями обществ каннибалов развившихся до современного уровня и упоминать нет необходимости… Каннибализм должен быть разумным трупоедением!

Большинству простых людей в конечном итоге приходится подстраиваться под меньшинство большинства, под которых и приходится сочинять новые правила. Открываются новые рабочий места, а изжившие себя приходят в упадок, такие как должность помощника шерифа. Отныне у таких «счастливчиков» имеется время на творчество. Такую должность нужно ценить, но как плацдарм или временное удобное пристанище, как тёплую титьку кормилицы, но задерживаться определённо не стоит.

…Ковбой тем временем спал «как убитый», не реагируя на грубую женскую суету. Он тихонько посапывал в своём уютном гробике и даже не шелохнулся. Возможно просто убедительно притворился или уже впал в предсмертную кому.

Когда Генри обдал горячий поток уличного воздуха – он встрепенулся, мигом вскочил с кресла, с трудом приходя в чувство, сладко причмокивая и протирая глаза постепенно осознавая, что проспал дольше запланированного и опоздал на рабочее собрание представителей городской власти. Промямлив он попросил женщину вымыть ковбоя и прополоскать одеяло, за что жена гробовщика покорно и с великим любопытством, словно по команде принялась незамедлительно, не задавая лишних вопросов, лишь грубо прогнала Джонса, дабы тот не помешал великому сакральному таинству, за что её возможно даже пощадят.

Спустя миг, дверь мастерской за спиной Генри вдруг резко захлопнулась, прямо перед затылком, ударив сзади по полю шляпы. По светло-русым волосам блестящим на солнце, вьющимся из-под шляпы хлестнул поток спёртого воздуха. Лёгкие впервые за ночь наполнились разогретым кислородом с минимальной концентрацией частиц испражнений, кислого ковбойского пота, сладкого запаха запёкшейся крови и залежавшейся тухлятины. Раздался смачный щелчок в замочной скважине, затем повторный и ещё один, контрольный. Он заглянул в щёлку из любопытства, но ключ остался торчать в скважине. Обойдя снаружи мастерскую обнаружилось, что окно уже наглухо завешано, а края занавески плотно подбиты. Как проистекал любопытный процесс омовения навсегда осталось в тайне заколоченной в мастерской гробовщика.

В спешке доковыляв до родной халупы и наспех перекусив пресными галетами – Генри метнулся в шерифский офис, на ненавистную работу.

Покосившийся дом, в котором Джонс жил вместе с матерью и подругой был одним из самых старых домов в городке, из деревянных. Построен он ещё первыми переселенцами, на отшибе, по новейшим на то время технологиям и отсталым на сегодняшний день, затем дом с куском земли был приобретён великим дедом. Бабка Генри рассказывала, что её муж завещал перед тем, как покинул их с сыном, как оказалось насовсем, что ни в коем случае нельзя никуда срываться с места, что нужно защищать дом и прилегающую землю любой ценой, даже жизни: от дикарей, магнатов и политиков, которых вскоре и так всех перебьют и главное, что дом нельзя ни в коем случае продавать, даже по чертовски завышенной цене.

…Придя в офис с серьёзной миной помощник шерифа не стал о недавнем разговоре докладывать начальству, по крайней мере решил пока ничего не рассказывать, пока не определится окончательно «как быть дальше» и на чью сторону твёрдо встать.

Проходя мимо рабочего стола Билла Карсона взгляд Генри приковали два Кольта Драгуна лежавшие поверх пожелтевшего листа, покрытого сальными пятнами и трещинками в местах множественных сгибов. Судя по состоянию бумаги плакат бесконечное количество раз складывали и раскладывали, для демонстрации. Черты лица на портрете показались знакомыми, а надпись излучала угрожающую ауру, словно от мобилизационной повестки времён гражданской войны севера с югом, для бедняка не обладавшего лишними ста гринбеками в заначке. Клочок бумаги пахнущий смертью.