Чтение онлайн

«Радио, что ли, не выключил? — подумал Петухов, отпирая дверь, но оказалось, что радио выключено, а странные звуки сами рождаются в воздухе вместе с запахами талого снега, мокрой коры деревьев и сырого асфальта. — Может быть, жена аэрозоль купила? — стал принюхиваться Петухов, но в это время его ослепило сияние, вспыхнувшее, словно весеннее солнце в зеркале, которое выносят из мебельного магазина. Петухов зажмурился и, снова открыв глаза, увидел всю комнату в тюльпанах и розах, а над балконом висел цветущий яблоневый сад с дорожками, усыпанными белыми лепестками. Петухов тряхнул головой, сбрасывал с себя наваждение, и ринулся на кухню чистить картошку. Он вспомнил, что и раньше у него бывали подобные видения, но тогда это происходило во сне, а утром почти забывалось, теперь же он видел все наяву, ясно и отчетливо, и казалось, протяни руку, и коснешься, дотронешься. — «Галлюцинации!» — решил Петухов и выронил наполовину очищенную картофелину, упавшую на пол и закатившуюся под кухонный стол.

Он нагнулся за упавшей картофелиной и в это время услышал, как его позвали:

— Товарищ Петухов!

Он медленно поднялся с колен, отложил картофелину вместе с воткнутым в нее ножом, снял фартук и, готовый к любым неожиданностям, решительно двинулся в комнату. И вот тут-то, ступая босыми ногами по дорожке яблоневого сада, откуда-то издалека, из прозрачного весеннего облака, к нему вышла женщина в легких, развевающихся на ветру одеждах, с распущенными золотистыми волосами и с цветущей веткой в руке. Она проникла сквозь двойные стекла, сразу очистившиеся от инея, встала на подоконник и спрыгнула на пол. Улыбнувшись Петухову, она протянула ему цветущую ветку (так обычно гости дарят цветы хозяевам), поправила волосы и села на диван. Петухов заметил, что диван при этом даже не примялся от тяжести. Не веря своим глазам, он осторожно коснулся плеча женщины и ощутил вдруг, что она бесплотна. Ветка, которую держал Петухов, тоже не имела веса и не падала, если он выпускал ее из рук.

— Кто вы? — спросил Петухов, с удивлением слыша свой голос, обращенный к бесплотной тени.

— Весна, — ответила женщина, вытягивая перед собой уставшие и перепачканные весенней грязью ноги.

— Весна?! — переспросил Петухов, стараясь показать, что он скорее не расслышал слова женщины, чем усомнился в них. — Но, насколько я понимаю, весна — это одно из времен года, а вовсе не человек с руками и ногами. У вас же есть и руки, и ноги, и такие красивые волосы…

— Тогда считайте, что я аллегория весны, — поспешно поправилась женщина, словно заботясь о том, чтобы собеседник не изменил мнения о ее волосах. — Помните, на картинах итальянских мастеров весна часто изображалась в виде молодой женщины?

— Помню, помню, — обрадовался Петухов, в юности увлекавшийся живописью. — Чему же я обязан вашим посещением?

Он старался выражаться как можно изящнее, в духе итальянской учтивости.

— Ничему. Просто я вас люблю, — призналась она.

— Любите?! — Петухов от растерянности выпустил из рук ветку, и она повисла в воздухе.

— Да, люблю, — женщина виновато вздохнула. — Я впервые увидела вас, когда вы ремонтировали балкон, затем отводили девочек в школу, затем стояли в очереди за помидорами, затем спешили на работу… Вы были такой озабоченный и даже ни разу на меня не посмотрели.

— Я чувствовал, что мне жарко, но думал, это от спешки, — стал оправдываться Петухов.

— Нет, нет, это была я, — заверила его женщина.

— Теперь я понимаю, — Петухов задумался, стараясь представить, каким замотанным и усталым он выглядел в глазах весны. — Знаете, очень много всяких дел… Действительно, некогда поднять голову и посмотреть в небо. Особенно в будние дни.

— Я не обижаюсь. Меня многие не замечают. Но однажды мне захотелось, чтобы вы меня все-таки заметили, вот я и пришла. Это не слишком навязчиво с моей стороны?

Женщина слегка привстала, как бы обещая уйти, если она оказалась некстати.

— Что вы, что вы! Я так рад! — Петухов замялся. — Только вы не ошиблись?

— В чем?

— Вы любите именно меня? Может быть, вы случайно перепутали номер квартиры? К примеру, рядом с нами живет мастер спорта, горнолыжник, удивительно красивый мужчина. Или оперный бас из квартиры 1307, его даже на улицах узнают. Или директор овощной базы из 1205-й. Он, правда, уже в летах, но зато у него такие возможности!

— Я никогда и ни в чем не ошибаюсь, — остановила его женщина. — Я люблю именно вас.

— Но за что же меня любить?! — вскричал Петухов и умоляюще посмотрел на гостью.

…Петухов привык любить безответно. Вся его жизнь складывалась так, что он любил, порою пылко и страстно, а вот ответной любви не получал, и не только от женщин, но и от самых разнообразных предметов. В юности он увидел однажды художника, писавшего маслом замоскворецкий дворик с решетками палисадников, дровяными сараями и маковкой церкви, выглядывающей из-за железных крыш, и Петухова настолько поразило его умение перенести на холст и превратить в картину самые привычные глазу и скучные вещи, что он страстно увлекся живописью, стал пропадать в Пушкинском музее и Третьяковке, записался в класс рисования при доме культуры, а по воскресеньям уезжал на этюды с мольбертом, сделанным из старой шахматной доски. Он самозабвенно любил и этот мольберт, и запахи масляных красок, выдавливаемых из тюбиков, любил мраморную прохладу Пушкинского музея и причудливый теремок Третьяковки, но чем упорнее склонялся он над картоном в безудержном стремлении превратить его в картину, тем беспомощнее была его живопись, словно бы не отвечавшая взаимностью на любовь. Преподаватель класса рисования, неохотно поправлявший рисунки Петухова, затем и вовсе перестал их поправлять, как бы не желая тратить время на отвергнутого музами ученика, и Петухов оставался один на один с гипсовыми головами и натюрмортами из восковых яблок.

Поэтому вскоре он покинул класс рисования и поступил учиться на товароведа. Эта профессия не вызывала в нем особой любви, но давалась ему легко, без лишнего напряжения, и, может быть, поэтому Петухов превратился во вполне солидного специалиста и поступил работать в крупный столичный универмаг, где у него было свое местечко, отгороженное шкафами от соседей, отдельная вешалка и полка в общем холодильнике. За этими шкафами Петухов и сидел с утра до вечера, погрузившись в бумаги или раскладывая перед собой образцы товаров, и лишь изредка вспоминались ему теперь Третьяковка, самодельный мольберт и запахи масляных красок. Ему казалось, что с безответной любовью покончено навсегда, но на одном из совещаний работников торговли он познакомился с молоденькой женщиной, которая работала продавщицей в магазине «Надежда» и сама носила имя Наденька. Петухова настолько удивило это совпадение, что он тотчас же влюбился, пригласил Наденьку в театр, а через три недели сделал ей официальное предложение, явившись с зимними розами, завернутыми в хрустящий пергамент, бутылкой шампанского и торжественным спичем, отпечатанным на машинке. Наденька благосклонно приняла розы, выслушала спич и ответила, что согласна выйти за него замуж и, хотя не уверена до конца в своих чувствах, надеется со временем его полюбить. И вот Петухов стал ждать, когда же Наденька его полюбит. Он понимал, что для этого ей тоже нужно удивиться, но удивить ее ничем особенным не мог и, считая себя человеком обычным и заурядным, мучительно сомневался в ее любви.

Когда у них родились девочки-одногодки, Петухов перенес свою любовь на них, надеясь, что дети — самые благодарные существа на свете — наконец-то отплатят ему ответной любовью. Молодой отец каждое утро бегал на молочную кухню, сам купал своих девочек в ванночке, присыпал тальком подопревшие складки на тельцах, одевал и выносил гулять, громыхая коляской по деревянной лестнице. Ради детей Петухов совершил небывалый для себя подвиг — добился квартиры, именно добился, потребовал, стукнул кулаком, и грузовик с брезентовым верхом увез их из Замоскворечья в Теплый Стан, а затем Петуховы поднатужились и одолели кооператив в Коломенском. Петухов ждал, что теперь-то его будут любить, но почему-то они гораздо чаще ссорились с детьми, чем наслаждались взаимной лаской и нежностью. Петухов отчитывал их за плохие отметки, за разбросанные по комнатам вещи, за невымытую посуду, а девочки показывали ему язык, отмахивались и затыкали уши. Постепенно он смирился с тем, что его любовь безответна (подвигов больше не совершал, и жена все чаще переходила с ним на иронично-сказочный тон, означавший высшую степень раздражения и недовольства), и вот впервые за свою жизнь Петухов услышал, что его любят, и услышал это не от обычной женщины, а от самой весны, неведомыми путями проникшей к нему в комнату.

— Я люблю вас просто за то, что вы — это вы, — сказала гостья, застенчиво улыбаясь в ответ на его умоляющий взгляд. — И не надо больше об этом. Мне стыдно, ведь я вам сама во всем призналась… Лучше покажите, как вы живете.

Она обвела взглядом комнату, стараясь не замечать разбросанных всюду детских вещей.

— Извините, у нас беспорядок, — Петухов заслонил собою наиболее компрометирующие участки комнаты. — А живем мы, в общем-то, обыкновенно, как все. Это у нас гостиная, хотя гостей мы редко принимаем и гораздо чаще сидим вечерами одни. Это обеденный стол, хотя обедаем мы всегда на кухне. Это наш лучший сервиз, из которого мы еще ни разу не ели и который бережем для торжественных случаев.

— А это? — гостья показала на фотографии, висевшие над столом.

— …Моя жена, Надежда Петровна, — Петухов засомневался, рассказывать ли дальше о своей жене или ограничиться этой краткой информацией. — Вы знаете, у нас очень сложные отношения. Не то чтобы сложные, а… — Петухов все еще не решался на полную откровенность. — Одним словом, жена меня совсем не любит, — прошептал Петухов, чувствуя, что этим признанием он упрощает свои отношения с гостьей. — Да, да, да! Я давно подозревал, но сейчас окончательно убедился! Не любит! Иначе не называла бы меня «свет мой, добрый молодец» и так далее! Чем я заслужил! Стараюсь, по магазинам бегаю, в очередях стою… — Петухов словно бы с состраданием всматривался в себя такого, каким он выглядел в собственном описании. — И дочки тоже… Такие были послушные, ласковые, тихие, когда в Замоскворечье жили, в деревянном домике, а стоило сюда переехать, и недавно слышу от них: «Кенты, покапали на хату». Совсем ведь еще школьницы, и где понахватались!