Чтение онлайн

— Удивительно! — жена отступила на шаг от Левы, словно это расстояние меж ними должно было выразить степень ее почтительности к нему. — Как ты все это запомнил!

— Я не запоминал. Это само во мне возникло, — Лева потрогал собственную голову, как бы не подозревая, что в ней могут храниться такие сведенья.

— Само собой ничего не возникает. Все имеет свою причину, — жена поправила на Леве шапку, подчеркивая этим свою уверенность в том, что голова у него в полном порядке. — Просто ты встречаешься со многими людьми, вот тебе и рассказали… Среди твоих знакомых есть даже профессора университета, которые изучают Толстого.

— Профессора? — Лева испытующе посмотрел на жену. — А что, если я знаю о Льве Николаевиче больше любого профессора?..

Когда их группу повели на экскурсию, Лева останавливался перед экспонатами и, прежде чем экскурсовод начинал рассказывать, шепотом сообщал жене все то, что им предстояло услышать, и даже больше, — о каждой вещи он говорил так, словно сам когда-то держал ее в руках и пользовался ею как собственностью. Например, об одной вещице он сказал, что она куплена в Петровском Пассаже, и назвал точную дату — день и число, когда Лев Николаевич делал покупки в Москве и по просьбе Софьи Андреевны купил эту вещицу, заплатив за нее двенадцать рублей с копейками. По поводу другого экспоната, стоявшего в той же витрине, Лева привел не менее уникальные сведенья: оказалось, что экспонат относится к периоду учебы в Казанском университете, хотя на этикетке была совсем иная дата. Несколько таких же исправлений внес Лева и в надписи под экспонатами кавказского периода, доказав это ссылками на письма Льва Николаевича, процитированные им наизусть, слово в слово, без единой ошибки.

Так же хорошо знал он расположение комнат в доме и, когда дочь Машенька вырвалась у него из рук и побежала по лестнице, предупредил, чтобы она была осторожнее: там, впереди, покосившаяся ступенька и она может споткнуться. В одной из комнат он заметил, что старый шкаф с зеркальной дверцей должен стоять не у окна, а рядом с кроватью, и в доказательство снова сослался на письма Льва Николаевича. Экскурсовод, слышавший рассуждения Левы, пригласил его в научную часть, и там Леву обступили сотрудники, которые единодушно приняли его за специалиста и попросили оставить адрес на тот случай, если потребуется его консультация. Лева вырвал из блокнотика листок бумаги, размашисто написал московский адрес, и вот тут-то произошло самое удивительное. Хранитель рукописного фонда, подслеповатый старичок в двойных очках, посмотрел на листочек с адресом, поднес его к самым глазам и воскликнул, что почерк Левы Толстикова полностью совпадает с почерком Льва Николаевича Толстого: та же манера написания букв, тот же характерный наклон строк, тот же нажим.

Услышав об этом, Лева отыскал взглядом жену, улыбнулся ей странной улыбкой — как бы издалека, как бы прощаясь навеки — и упал в обморок.

III

Знакомо ли вам чувство человека, внезапно пробудившегося после долгого сна или очнувшегося от обморока? Оно поистине удивительно, это чувство, хотя мы не успеваем толком его запомнить и уж тем более объяснить себе: оно вспыхивает на несколько секунд и сразу же гаснет, словно сумасшедшая искорка, взлетевшая над костром и исчезнувшая в ночной темноте. Но, даже погаснув, это чувство оставляет в нас томительный след, — вот почему проснувшийся так медлит расставаться со сном, с сожалением поглядывает на примятую подушку и мечтает снова укутаться одеялом, повернуться на бок и закрыть глаза. И дело не в том, что он ленивец и лежебока, а в том, что сон приоткрывает волшебную дверцу в иную, нездешнюю область, где люди летают по воздуху, превращаются в птиц и зверей и совершают прочие чудеса, недоступные им на земле. Когда же они просыпаются, они несколько секунд не могут понять, где же они сейчас и кто они на самом деле, и, пока к ним не возвращается их земная память, словно бы парят в невесомости, сами собой не узнанные и себе не принадлежащие.

Это чувство похоже на чувство новорожденного, недавно появившегося на свет, и, пожалуй, таким новорожденным ощутил себя и я после того, как мне приоткрылась тайна моей прошлой жизни. Приоткрылась, словно вход в подземелье, спрятанный под замшелым валуном… И, что самое удивительное, я увидел не только свою собственную прежнюю жизнь, но и прежние жизни других людей, даже не подозревающих о своих тайнах. Так, в мастерской у моего друга-реставратора, расположенной в полуподвальчике старого московского дома, лежал огромный камень, который долгое время не решались сдвинуть с места, но однажды решились, поднатужились, сдвинули… Под камнем оказался люк… Подняли крышку — там колодец с заржавленными скобами лестницы, вделанной в кирпичную стенку… Посветили фонариком — под лестницей бездна… Бросили туда камушек — у бездны нет дна… Тогда мы осторожно закрыли крышку, завалили ее замшелым камнем и больше этот камень не трогали, а друг мой вскоре сменил мастерскую, сославшись на сырые углы, трещину в потолке и подслеповатые окна, но я-то знаю, что причина не в этом…

Точно так же я, проживший прошлую жизнь под именем Льва Толстого, угадываю в друге-реставраторе моего бывшего сподвижника и единомышленника, в женщине, с которой мы вместе работаем, — мою бывшую жену, а в жене — постороннего мне человека. Словно проснувшийся, я еще долго не могу расстаться со сном, и мне кажется, будто все люди, окружающие меня в нынешней жизни, явились из прошлой. Поэтому мне иногда хочется по-свойски подмигнуть продавщице в пивном ларьке, напомнив ей о том, что триста лет назад она была французской королевой, или похлопать по плечу важного дипломата, в прошедшем веке подметавшего мостовые между Пречистенкой и Арбатом. Признаться, я позволяю себе такие шалости, хотя мои похлопывания и подмигивания истолковываются весьма превратно, и мне приходится извиняться за подобные вольности. Но случается и так: я попадаю в незнакомый город, одиноко бреду по улице, и вот в толпе на мне останавливается взгляд незнакомца — встревоженный, вопросительный, пытливый, и я понимаю, что он, мой собрат, вспомнил и узнал меня, и мне становится радостно, и я уже не чувствую себя одиноким на улице…

Лева Толстиков никогда не чувствовал в себе другого человека и во всех случаях своей достаточно долгой жизни (ему уже исполнилось тридцать четыре) оставался лишь самим собой. Левой Толстиковым, Левкой, Толстяком, Сидорушкой, как называли его знакомые книжники, привыкшие видеть его таким, каким он был всегда: в том же полушубке, в тех же кроссовках, с тем же транзистором. Лева и сам привык к себе настолько, что иногда забывал, сегодня ли он ел за завтраком яичницу или же это было вчера, а может быть, позавчера, неделю, месяц назад. Недели и месяцы пролетали, сливались в годы, а Леву не покидало ощущение, что в нем ничего не меняется и даже появившийся на висках седой волос или новая морщинка словно бы принадлежат не ему, а тем, кто видит его лишь от случая к случаю и поэтому нуждается в доказательствах его существования во времени. Сам Лева ни в каких доказательствах не нуждался и свое время как бы носил в себе заключенным под непроницаемую оболочку собственного «я», похожую на скорлупу крепкого ореха. Поэтому он словно бы от рождения чувствовал себя седым и морщинистым, и новые морщины ему ничего не добавляли и ничего не отнимали. Он это всегда был он, и никакой подселенец не мог проникнуть под скорлупу его неповторимого «я».

Конечно, ему приходилось слышать о том, что мучимые сомнениями люди подчас раздваиваются и в них возникает некий внутренний голос, с которым они ожесточенно спорят, словно с прячущимся в глубине души двойником. Но самого Леву сомнения никогда не мучили, и своего двойника он видел лишь в пыльном зеркале, когда случайно открывалась дверца старого шкафа и в ней мелькало его отражение. Поэтому ему и не удавалось взглянуть на себя со стороны или поместить этого стороннего наблюдателя вовнутрь, чтобы оттуда — изнутри — следить за собственной жизнью. И вот теперь чужой человек, посторонний соглядатай сам проник в него и в нем поселился. И не просто чужой и посторонний, а к тому же еще и великий писатель, учитель жизни! Окончательно убедившись в этом, Лева и растерялся, и обрадовался, и, когда они вернулись с экскурсии, позвонил Володьке Черткову, знакомому книжному реставратору, у которого целый месяц лежал Ренан. Володька числился в штате какой-то полумифической лаборатории, где он появлялся всего лишь несколько раз в неделю, получал свои сто рублей, а зарабатывал в основном тем, что переплетал старые книги. Этим ремеслом он овладел в совершенстве, и точно так же, как Лева был прикован цепью к блокнотику, Володька был прикован к переплетному станку, стоявшему у него в кладовке, заваленной обрезками картона, пропахшей клеем и освещенной софитами, словно съемочный павильон киностудии. За свои переплеты — толстый картон с золотым тиснением — Володька брал большие деньги, которыми распоряжалась жена, оставлявшая ему копейки на пиво и сигареты. Спорить с женой Володька не решался и поэтому говорил, что работает ради искусства, а живет ради друзей, к числу которых он причислял и Леву Толстикова, чьи заказы выполнял вне очереди, с молниеносной быстротой, а потом обижался, если Лева долго за ними не приезжал. Вот и сейчас, едва услышав голос друга, Володька обиженно промычал в телефонную трубку:

— Что же ты, я тебе приготовил толстый картон, золотое тиснение… Нельзя так, елки-палки! «Ренан, Ренан!», а самого и след простыл!

— Подожди ты с Ренаном, — остановил его Лева и на минуту задумался, можно ли доверить телефонной трубке такую тайну. — В общем, произошла невероятная вещь. Оказывается, в прошлой жизни…

И он иносказательно, намеками поведал о том, что случилось в Ясной Поляне. Выслушав его признания. Володька восхищенно воскликнул:

— Значит, ты написал все четыре тома! И эту сцену, где Наташа прощается с умирающим Вронским!

— Не с Вронским, а с Болконским, — поправил Лева. — Надо знать классику. Этот роман я писал с 1863 года по 1869 год. А с 1873 по 1877 год я уже работал над «Анной Карениной». Не путай, пожалуйста.

— Постараюсь, — пообещал Володька. — А у тебя есть доказательства?

— Какие?

— Что ты действительно все это написал. А то ведь каждый может сказать, что он Лев Толстой. Даже я, к примеру.

Пользуясь дружбой с Левой, Володька робко попытался поставить себя на его место.

— Ты не был Львом Толстым, — Лева мягко отклонил притязания друга. — У меня есть неопровержимые доказательства. Во-первых, почерка. Во-вторых, откуда я могу знать биографию Льва Николаевича, если в школе прогуливал уроки литературы! И в-третьих, почему я помню, что я был в Ясной Поляне, хотя я там никогда не был?!

— А отпечатки пальцев? — спросил Володька, слегка помешанный на детективах, которые ему чаще всего сдавали в переплет. — Ты сличал?

— Чудак, — с жалостью вздохнул Лева. — В меня переселилась душа Льва Толстого, а тело осталось моим собственным. При чем же здесь отпечатки!