Чтение онлайн

– Что он сказал! – воскликнул Раффлз. – Легче перечислить, чего он не сказал! Он похвалялся своим возвышением, хвастал богатствами и крыл общество на чем свет стоит: и за то, что, дескать, его принимают только из-за денег и за то, что пренебрегают им – ясное дело, исключительно из зависти, что их у него такая прорва. Потом бросался именами, причем с самой что ни на есть очаровательной вольностью, и божился: именно на таких, как он, держится величие старушки-империи – при всем уважении к присутствующей Старой Богемии. А в доказательство тыкал в огромный бриллиант у себя на манишке мизинцем, украшенным другим таким же камнем: мол, кто из наших надутых принцев сможет похвастать такой парой? Камни и вправду были превосходные, с необычным пурпурным оттенком – сразу видно, стоят немыслимых гор денег. По крайней мере, старина Розенталь клятвенно заявлял, что не расстался бы с ними и за пятьдесят тысяч, а затем требовал доложить ему, где еще найти человека, который бы разгуливал с двадцатью пятью тысячами на груди и еще с двадцатью пятью – на пальце. Нет такого человека! А если бы и был, у того пороху бы не хватило выйти с ними на улицу. А у него – хватает, и сейчас он расскажет почему! И прежде чем ты успел бы выговорить «Джек Робинсон», выхватил откуда-то огромный револьвер!

– Но ведь не за столом же?

– За столом! Посреди собственной застольной речи! Однако это еще ничего по сравнению с тем, что он намеревался делать дальше. Он настаивал на том, чтоб ему позволили пулями выбить свое имя на стене – в таком случае, мол, мы увидим, почему он не боится расхаживать повсюду, обвешанный бриллиантами. Тогда горилле Первису, его наемному телохранителю-боксеру, пришлось буквально силой урезонивать хозяина – до тех пор, пока тот не оставил свою затею. Несколько мгновений у нас царила настоящая паника: один парень возносил молитвы, укрывшись под обеденным столом, все официанты разом бросились к нам, чтоб унять этого субъекта.

– Поразительно гротескная сцена!

– Да, вполне – но я бы предпочел, чтоб они позволили ему ни в чем себе не отказывать и уж пойти до конца. Он ведь просто сгорал от желания продемонстрировать нам, как может сам позаботиться о пурпурных бриллиантах. А что касается меня, Банни, мне очень не терпелось посмотреть на это.

И Раффлз склонился ко мне, медленно расплываясь в лукавой улыбке, которая наконец-то открыла истинную цель его прихода.

– Ты сам, что ли, задумал их украсть?

Он пожал плечами.

– Признаю, звучит ужасно банально. Но ты прав, я полон решимости прикарманить эти камушки! Если уж начистоту, я давненько о них подумывал: просто невозможно постоянно слышать об этом типе, о его горилле-боксере и бриллиантах, и не почувствовать, что несомненно обязан попытаться их увести. Однако если уж дело дошло до размахивания револьвером и практически вызова всему миру, то выбора вовсе не остается. Меня буквально вынуждают это сделать! Мне было суждено услышать такой вызов, Банни, и я обязан его принять. Жаль только, не хватило мне духу сказать ему это прямо там, на месте.

– Вообще говоря, – выразил я возражение, – учитывая состояние наших дел, я сейчас не вижу в этом необходимости. Хотя ты, конечно, можешь на меня рассчитывать.

Возможно, в моем голосе не прозвучало особенного энтузиазма – несмотря на то что я и силился его изобразить. Ведь с момента нашего «подвига» на Бонд-стрит едва минул месяц, и мы вполне могли позволить себе некоторое время вести себя примерно. Дела наши шли превосходно: я накарябал по его совету вещицу или две; воодушевленный Раффлзом, даже написал статью о краже драгоценностей, совершённой нами же; и на текущий момент мне вполне хватало приключений именно такого рода. Я полагал, что стоит понимать, когда дела твои обстоят неплохо, и не видел смысла пускаться на новый риск, прежде чем меня на то вынудят обстоятельства. С другой стороны, боялся создать впечатление, что хоть в малейшей степени расположен нарушить союз, заключенный нами месяц назад. Однако Раффлза задело вовсе не отсутствие энтузиазма с моей стороны.

– Необходимость, дорогой мой Банни? Берется ли за перо писатель, только когда голод постучится в двери? Рисует ли художник лишь ради куска хлеба насущного? Должны ли ты и я быть всего лишь вынуждены пойти на преступление подобно какому-нибудь Тому из Боу [55] или Биллу из Уайтчепела [56] ? Ты делаешь мне больно, дорогой приятель. И не смейся, ибо это так. Искусство ради искусства – отвратительное клише, но, признаюсь, идея мне близка. В этом деле мои побуждения исключительно невинны, ибо весьма сомнительно, что нам когда-либо удастся сбыть такие своеобразные камни. Однако если я не попытаюсь их добыть – после сегодняшней-то ночи! – то никогда больше не смогу смотреть людям в глаза.

Его взгляд при этом грозно сверкал – а возможно, и озорно поблескивал.

– Нам придется нелегко, – только и смог вымолвить я.

– Но разве я бы загорелся так, если бы все было просто? – воскликнул Раффлз. – Дорогой мой друг, да я бы с радостью ограбил собор Святого Павла, однако мне уже совесть не позволяет просто-напросто умыкнуть кассу, пока управляющий зазевался: для меня это не менее бесчестно, чем таскать яблоки из корзинки у бедной старухи. То небольшое дельце в прошлом месяце оказалось само по себе недостойной затеей, так как было вызвано необходимостью – хотя я надеюсь, избранная нами изящная стратегия его до некоторой степени оправдала. И насколько же интереснее дело, а риск более благороден в случае, когда перед нами хвастают, что ежечасно настороже! Идеальной мишенью был бы, например, Банк Англии; но там потребовалось бы с полдюжины таких, как мы, да еще несколько лет на подготовку. Рубен Розенталь, между тем, – добыча как раз нам по зубам. Мы знаем, он вооружен. Известно и то, что Билли Первис – хороший боец. И эти бриллианты не преподнесут нам на блюдечке, это уж я тебе обещаю. Однако что из того, друг Банни, что из того? Человек должен пытаться ухватить то, что за пределами вытянутой руки, мой мальчик, иначе на кой дьявол нам даны небеса?

– Как по мне, лучше бы нам пока не выходить за наши пределы, – отвечал я, смеясь, поскольку его напору было невозможно противостоять, и, невзирая на все опасения, у меня уже начал вырисовываться план.

– Доверься мне, – был его ответ. – Ведь я все время буду с тобой. К тому же, как полагаю, почти все вероятные сложности очевидны с самого начала. Оба парня пьют словно черти – это должно значительно упростить нашу задачу. Но мы не станем торопиться, и сперва все как следует разузнаем. Думаю, найдем с дюжину способов провернуть это дело и нам еще придется выбирать, какой больше по душе. В любом случае сперва следует последить за домом – хотя бы с неделю. Возможно, потом потребуются другие приготовления, которые продлятся намного дольше. Словом, дай мне неделю, и я узнаю больше. Разумеется, если ты в деле.

– Конечно в деле! – отвечал я возмущенно. – Однако зачем давать тебе неделю? Почему мы не можем следить за домом вместе?

– Потому что одна пара глаз увидит ровно столько же, сколько и две, а внимания привлечет меньше; никогда не стоит охотиться вдвоем без крайней на то нужды. Но к чему этот оскорбленный вид, Банни! Тебе тоже хватит работы, когда время придет, уж это я обещаю. И на твою долю станет веселья, можешь не беспокоиться, еще и получишь собственный пурпурный бриллиант в придачу – если нам повезет.

В целом, однако, разговор оставил во мне прохладное впечатление, и я до сих пор помню уныние, охватившее меня после ухода Раффлза. Все безрассудство – чистое, беспричинное и совершенно необязательное безумие предприятия, на которое я согласился, – казалось теперь очевидным. Все те парадоксы, коими так упивался Раффлз, и переусложненность дела, оправданная не более чем наполовину, казавшиеся заманчивыми лишь благодаря силе его убеждения в тот момент, когда он их излагал, по здравому размышлению меня совершенно не привлекали. Я восхищался тем духом чистого озорства, с которым он хотел рискнуть своей свободой и самой жизнью, однако, поразмыслив, понял: сам я этим духом совершенно не заражен. При этом у меня ни на миг не возникло мысли отказаться от участия в затее: наоборот, задержка, определенная Раффлзом, лишь воспламенила мое нетерпение. Вполне вероятно, что немалая доля моего недовольства была вызвана весьма обидной его решимостью обходиться без меня до самого последнего момента.

Не обнадеживало и то, что эта черта натуры характерна и постоянна в его отношении ко мне. Целый месяц мы с ним были, я полагаю, самыми закадычными приятелями во всем Лондоне, однако наша связь оставалась престраннейшим образом неполной. При всей очаровательной искренности, в Раффлзе наличествовала жилка некой капризной сдержанности, достаточно ощутимая, чтоб вызывать заметное раздражение. В нем чувствовалась инстинктивная скрытность отпетого преступника. Он умел устраивать тайны из обыденных, казалось бы, вещей. Например, я так и не узнал, где и как он распорядился драгоценностями с Бонд-стрит, на вырученные средства от которых мы с ним до сих пор могли вольготно прожигать жизнь не хуже сотен прочих светских молодых франтов Лондона. Он последовательно скрывал от меня и это, и прочие детали, о которых, как мне казалось, я уже заслужил право знать все. Также я не мог не вспоминать, каким образом он вовлек меня в свои комбинации впервые – при помощи обмана, не будучи уверенным, достоин ли я доверия.