Чтение онлайн

Познакомились с молодым художником Амедео Модильяни.

Из воспоминаний Ахматовой: «В 10-м году я видела его чрезвычайно редко, всего несколько раз.»

«Когда я его в первый раз увидела, подумала сразу: какой интересный еврей. А… [Модильяни] тоже говорил (может, врал?), что, увидев меня, подумал: какая интересная француженка.»

«У него была голова Антиноя и глаза с золотыми искрами, – он был совсем не похож ни на кого на свете. Голос его как-то навсегда остался в памяти.»

Из стихотворения «Песенка»:

…Будет камень вместо хлеба

Мне наградой злой.

Надо мною только небо,

А со мною голос твой.

Из воспоминаний Ахматовой: «Мне… из моей первой книги “Вечер” (1912) сейчас по-настоящему нравятся только строки:

Пьянея звуком голоса,

Похожего на твой.

Мне даже кажется, то из этих строчек выросло очень многое в моих стихах.»

Из воспоминаний Сергея Маковского: «На обратном пути из Парижа в Петербург случайно оказались мы в том же международном вагоне. Молодые тоже возвращались из Парижа, делились впечатлениями об оперных и балетных спектаклях Дягилева.

Под укачивающий стук вагонных колёс легче всего разговориться по душе. Анна Андреевна, хорошо помню, меня сразу заинтересовала, и не только как законная жена Гумилёва, повесы из повес, у кого на моих глазах столько завязывалось и развязывалось романов “без последствий”, но весь облик тогдашней Ахматовой, высокой, худенькой, тихой, очень бледной, с печальной складкой рта и атласной чёлкой на лбу (по парижской моде), вызывал не то растроганное любопытство, не то жалость. По тому, как разговаривал с ней Гумилёв, чувствовалось, что он полюбил её серьёзно и горд ею.»

Из воспоминаний Ахматовой: «На север я вернулась в июне 1910 года. Царское после Парижа показалось мне совсем мёртвым. В этом нет ничего удивительного. Но куда за пять лет провалилась моя царскосельская жизнь? Не застала там я ни одной моей соученицы по гимназии и не переступила порог ни одного царскосельского дома. Началась новая петербургская жизнь.»

В Царском Селе Гумилёвы жили на Бульварной ул. в доме Георгиевского.

Из воспоминаний Анны Гумилёвой, жены брата поэта: «В семье Гумилёвых очутились две Анны Андреевны. Я – блондинка, Анна Андреевна Ахматова – брюнетка. А.А. Ахматова была высокая, стройная, тоненькая и очень гибкая, с большими синими, грустными глазами, со смуглым цветом лица. Она держалась в стороне от семьи. Поздно вставала, являлась к завтраку около часа, последняя, и, войдя в столовую, говорила: “Здравствуйте все!” За столом большей частью была отсутствующей, потом исчезала в свою комнату; вечерами либо писала у себя, либо уезжала в Петербург.»

Из воспоминаний Ирины Одоевцевой: «О том, что… [Гумилёв] подарил Ахматовой на Рождество в первый год [Одоевцева, вероятно, перепутала Рождество с днём рождения Ахматовой, т.к. в тот год на Рождество Гумилёв был в Африке] рассказал даже очень подробно: “Я купил у Александра на Невском большую коробку, обтянутую материей в цветы, и наполнил её доверху, положил в неё шесть пар шёлковых чулок, флакон духов «Коти», два фунта шоколада Крафта, черепаховый гребень с шишками – я знал, что она о нём давно мечтает – и томик “Les amours jaunes” Тристана Корбьера. Как она обрадовалась! Она прыгала по комнате от радости.”»

Из дневника Михаила Кузмина: «10 июня 1910 г. Был в Павловске… Приехали Гумилёвы. Она манерна, но потом обойдётся.

13 июня. Вечером визитировали Гумилёвы. Она ничего – обойдётся и будет мила.»

Из воспоминаний Ахматовой: «Н.С. Гумилёв после нашего возвращения из Парижа (летом 1910 года) повёз меня к Вяч. Иванову. Он действительно спросил меня, не пишу ли я стихи (мы были в комнате втроём), и я прочла: “И когда друг друга проклинали…” (1909. Киевская тетрадь) и ещё что-то (кажется, “Пришли и сказали…”), и Вячеслав очень равнодушно и насмешливо произнёс: “Какой густой романтизм!” Я тогда до конца не поняла его иронии.»

«Про последнее стихотворение АА сказала, что оно нравилось Н.С. Он очень едко и сильно критиковал всегда её стихи. А когда АА была в первый раз у Вяч. Иванова на "башне" и её попросили прочесть стихи, она обратилась с вопросом – какое прочесть – к Н.С. …Ник. Степ. указал на это.»

Из книги Павла Лукницкого: «Затем я поехала к маме, вероятно, в августе, там получила письмо: “Если хочешь меня застать, возвращайся скорее, п.ч. я уезжаю в Африку.” …Вернулась, проводила Николая.»

13 сентября Гумилёв устроил в Царском Селе прощальный вечер. В числе приглашённых был художник Сергей Юрьевич Судейкин с женой, которая впоследствии стала ближайшей подругой Анны Андреевны.

Три раза пытать приходила.

Я с криком тоски просыпалась

И видела тонкие руки

И тёмный насмешливый рот.

«Ты с кем на заре целовалась,

Клялась, что погибнешь в разлуке,

И жгучую радость таила,

Рыдая у чёрных ворот?

Кого ты на смерть проводила,

Тот скоро, о, скоро умрёт.»

Был голос, как крик ястребиный,

Но странно на чей-то похожий.

Всё тело моё изгибалось,

Почувствовав смертную дрожь,

И плотная сеть паутины

Упала, окутала ложе…

О, ты не напрасно смеялась,

Моя непрощённая ложь.

Из воспоминаний Ахматовой: «Гум. уехал в Аддис-Абебу. Я осталась одна в гумилёвском доме, … как всегда, много читала, часто ездила в Петербург (главным образом к Вале Срезневской, тогда ещё Тюльпановой), побывала и у мамы в Киеве…»

Я «сходила с ума от “Кипарисового ларца”. Стихи шли ровной волной, до этого ничего похожего не было. Я искала, находила, теряла. Чувствовала (довольно смутно), что начинает удаваться».

Из письма Ахматовой Валерию Брюсову: «Конец 1910 г. Многоуважаемый Валерий Яковлевич, посылаю Вам четыре своих стихотворения. Может быть, Вы сочтёте возможным напечатать которое-нибудь из них. Я была бы бесконечно благодарна Вам, если бы Вы написали мне, надо ли мне заниматься поэзией. Простите, что беспокою. Анна Ахматова».

К письму были приложены следующие стихи: «Хочешь знать, как всё это было?..», «Жарко веет ветер душный…», «Тебе, Афродита, слагаю танец…», «Старый портрет».

Из воспоминаний поэта Михаила Зенкевича: «Вот она в первый раз, в отсутствие Гумилёва, уехавшего в Абиссинию, читает в редакции “Аполлона” свои стихи, и от волнения слегка дрожит кончик ей лакированной туфельки, а Вячеслав Иванов её за что-то отечески журит».

Из воспоминаний Ахматовой: «А тут и хвалить начали. А вы знаете, как умели хвалить на Парнасе серебряного века! На эти бешеные и бесстыдные похвалы я довольно кокетливо отвечала: “А вот моему мужу не нравится.” Это запоминали, раздували, наконец это попало в чьи-то мемуары…»