Чтение онлайн

«Вячеслав Иванов, когда я в первый раз прочла стихи в Ак. стиха, сказал, что я говорю недосказанное Анненским, возвращаю те драгоценности, кот. он унёс с собой. (Это не дословно.) А дословно: “Вы сами не знаете, что делаете…”».

Из книги Павла Лукницкого: «АА, рассказывая нижеследующее, сказала: “Не записывайте этого, потому что выйдет, что я хвастаюсь…” И рассказала, что когда она первый раз была на “башне” у Вячеслава Иванова, он пригласил её к столу, предложил ей место по правую руку от себя, то, на котором прежде сидел И. Анненский. Был совершенно невероятно любезен и мил, потом объявил всем, представляя АА: “Вот новый поэт, открывший нам то, что осталось нераскрытым в тайниках души И. Анненского.” АА говорит с иронией, что сильно сомневается, чтоб “Вечер” так уж понравился В. Иванову, и было даже чувство неловкости, когда так хвалили “девчонку с накрашенными губами”…

А делал это всё В. Иванов со специальной целью – уничтожить как-нибудь Н.С. Гумилёва, уколоть его (конечно, не могло это в действительности Н.С. уколоть, но В. Иванов рассчитывал)».

Из воспоминаний Ахматовой: «Гражданское мужество у… [Гумилёва] было колоссальное: например, в отношениях с Вячеславом Ивановым. Он прямо говорил, не считаясь с тем, что это повлечёт за собой травлю, может быть. Всегда выражал своё мнение прямо в глаза, не считаясь ни с чем – вот это, что я никогда не могла».

Из воспоминаний поэта Владимира Пяста: «На первых же осенних собраниях Академии стала появляться очень стройная, очень юная женщина в тёмном наряде… Нам была она известна в качестве “жены Гумилёва”. Ещё летом прошёл слух, что Гумилёв женился, и – против всякого ожидания – “на самой обыкновенной барышне”. Так почему-то говорили. Очевидно, от него, уже совершившего первое своё путешествие в Абиссинию, ожидалось, что он привезёт в качестве жены зулуску или по меньшей мере мулатку, очевидно, подходящей к нему считалась только экзотическая невеста. Иначе бы, конечно, об Анне Ахматовой никому бы не пришло в голову сказать, что она – “самая обыкновенная женщина”.

Эта “самая обыкновенная женщина”, как вскоре выяснилось, пишет “для себя” стихи. “Комплиментщик” Вячеслав Иванов заставил её однажды выступить “в неофициальной части программы” заседания Академии. Я помню стихи, которые сказала Анна Ахматова, – т. е. помню, что среди них было:

У пруда русалку кликаю,

А русалка умерла…

Это стихотворение, кажется, и все другие, читанные Ахматовой в тот вечер, были в скором времени напечатаны. Между тем, как слышно было, она вообще только что начала писать стихи».

Из воспоминаний Ахматовой: «Когда… люди встречали двадцатилетнюю жену Н.Г., бледную, темноволосую, очень стройную, с красивыми руками и бурбонским профилем, то едва ли приходило в голову, что у этого существа за плечами уже большая и страшная жизнь, что стихи 10-11 г. не начало, а продолжение».

Из воспоминаний писателя Георгия Чулкова: «Однажды, на вернисаже выставки “Мира искусства” я встретил высокую, стройную сероглазую женщину, окружённую сотрудниками “Аполлона”, которая стояла перед картинами Судейкина. Меня познакомили. Через несколько дней был вечер Фёдора Сологуба. Часов в одиннадцать я вышел из Тенишевского зала. Моросил дождь, и характернейший петербургский вечер окутал город своим синеватым волшебным сумраком. У подъезда я встретил опять сероглазую молодую даму. В петербургском вечернем тумане она была похожа на большую птицу, которая привыкла летать высоко, а теперь влачит по земле раненое крыло. Случилось так, что я предложил этой молодой даме довезти её до вокзала: нам было по дороге. Она ехала на дачу. Мы опоздали и сели на вокзале за столик, ожидая следующего поезда. Среди беседы моя новая знакомая сказала между прочим:

– А вы знаете, я пишу стихи.

Полагая, что это одна из многих тогдашних поэтесс, я равнодушно и рассеянно попросил её прочесть что-нибудь. Она стала читать стихи, которые вошли в её первую книжку “Вечер”.

Первые же строфы, услышанные мною из её уст, заставили меня насторожиться.

– Ещё!.. Ещё!.. Читайте ещё, – бормотал я, наслаждаясь новою своеобразною мелодией, тонким и острым благоуханием живых стихов.

– Вы – поэт, – сказал я уж не тем равнодушным голосом, каким я просил её читать свои стихи.

Так я познакомился с Анной Андреевной Ахматовой».

Из воспоминаний Ахматовой: «Я эту зиму [1910-11 гг.] провела довольно беспокойно: я часто ездила в Киев и обратно – несколько раз».

Модильяни «всю зиму писал мне».

«Он писал очень хорошие длинные письма… “Я беру вашу голову в свои руки и окутываю вас любовью”».

«Я запомнила несколько фраз из его писем, одна из них “Vous etes en moi comme une hantise.” (Вы во мне как наваждение)».

«Что он сочинял стихи, он мне не сказал.

Как я теперь понимаю, его больше всего поразило во мне свойство угадывать мысли, видеть чужие сны и прочие мелочи, к которым знающие меня давно привыкли. Он всё повторял: “On communique.” [О, передача мыслей]. Часто говорил: “Il n’y a que vous pour realiser cela.” [О, это умеете только вы]».

Амедео Модильяни начал вытеснять Голенищева-Кутузова из сердца Анны.

Память о солнце в сердце слабеет,

Желтей трава.

Ветер снежинками ранними веет

Едва-едва.

В узких каналах уже не струится –

Стынет вода.

Здесь никогда ничего не случится, –

О, никогда!

Ива на небе пустом распластала

Веер сквозной.

Может быть, лучше, что я не стала

Вашей женой.

Память о солнце в сердце слабеет

Что это? Тьма?

Может быть!.. За ночь прийти успеет

Зима.

Из воспоминаний Ахматовой: Модильяни «был учтив, но это было не следствием домашнего воспитания, а высоты его духа».

Из стихов Ахматовой можно понять, что Модильяни перестал ей писать, когда узнал, что в конце марта должен вернуться из Абиссинии Гумилёв.

Высоко в небе облачко серело,

Как беличья расстеленная шкурка,

Он мне сказал: «Не жаль, что ваше тело

Растает в марте, хрупкая Снегурка!»

В пушистой муфте руки холодели.

Мне стало страшно, стало как-то смутно.

О, как вернуть вас, быстрые недели

Его любви воздушной и минутной!

Я не хочу ни горечи, ни мщенья,

Пускай умру с последней белой вьюгой.

О нём гадала я в канун Крещенья.

Я в январе была его подругой.

Из книги Веры Лукницкой: В Африке Гумилев «с местным поэтом ато-Иосифом собирал абиссинские песни и предметы быта… В Царское Село вернулся в конце марта больным сильнейшей африканской лихорадкой.»

Из воспоминаний Ахматовой: «25 марта 1911 года ст. стиля (Благовещенье) Гумилёв вернулся из своего путешествия в Африку (Аддис-Абеба). В первой нашей беседе он между прочим спросил меня: “А стихи ты писала?” Я, тайно ликуя, ответила: “Да.” Он попросил почитать, прослушал несколько стихотворений и сказал: “Ты поэт – надо делать книгу”».