Чтение онлайн

Князь Варгиз долго беседовал с отцом Уты наедине. Наконец они вышли на крыльцо княжеского дома.

— Подойди, Аник, — сказал князь. — Я обещал сыну Йохана, что его дочь не будет чувствовать себя твоей служанкой. Прав ли я в своем обещании?

— Да, отец. Что бы ни случилось, Ута всегда останется моей подругой.

После случилось многое.

Аник выполнила обещание.

Девочки никогда больше не вернулись в родные горы.

Горечь расставания с родным домом осталась позади, позабытая за новыми впечатлениями. Вначале людей видели редко, часто ночевали в лесу и в поле; но с приближением к сердцу страны, крепости Твердыне, селения попадались все чаще, и все больше путников и попутчиков встречались им на дороге. На ночлег теперь останавливались под крышей, однажды даже в крепости владетельного князя Баграта, но не в Приюте Орла, в которой жил сам князь, а в пограничной, небольшой крепостце без названия. А один раз заночевали в поселке шаваб.

Радостно, но и тревожно было теперь Аник, радовала и тревожила ее неизвестность: что сулит новая жизнь? И какой окажется незнакомая пока Аник тетка?

Ранней осенью, в пору сбора яблок, девочки увидели стены обители Святой Шушан впервые.

Это были древние стены, сложенные из нетесаного камня, покрытые мхом и увитые диким виноградом. Над стеной виднелись кроны деревьев и округлые крыши, увенчанные крестами.

Стояла обитель на вершине пологого холма. К деревянным, окованным железом воротам вела широкая дорога, мощеная булыжником. Здесь, у ворот, девочки расстались с дружинниками князя Варгиза — вход мужчинам в обитель был разрешен только по специальному дозволению католикоса.

В новую жизнь девочки вступили в сопровождении Нины, но скоро их покинула и она.

Мать Проклея, женщина святой жизни, уважаемая за пределами монастыря не меньше, а, пожалуй, даже и больше самого католикоса, имела маленькую слабость. Она не была чрезмерно горда или властолюбива, свою верховную власть в обители расценивала как крест, который надо нести, не судила слишком уж строго маленькие прегрешения воспитанниц и даже сестер, но болезненно воспринимала упадок древнего дома Варгизов и мечтала вернуть ему былое величие. Аник, дочь Варгиза, была последней в роду, и мать-настоятельница лелеяла надежду на будущий блестящий брак девочки, который позволит потомкам дома Варгизов занять подобающее им место. В конце концов, в жилах Варгизов текла кровь древних царей Айкастана, и хотя царская ветвь пресеклась тому уж почти триста лет — со смертью последнего царя, Давида Предателя, когда страна горцев попала под власть королей Межгорья, — мать Проклея была патриоткой и верила в лучшее будущее. В конце концов, айки были сильным и воинственным народом и могли вернуть себе независимость. И кто тогда, кроме Варгизов, сможет претендовать на древнюю корону?

К сожалению матери Проклеи, брат ее не разделял честолюбивых устремлений сестры. Варгиз хотел выдать дочь за человека, который стал бы хорошим хозяином для Красной Крепости — ведь девочка осталась единственной наследницей.

«Да хоть за пастуха! — говорил Варгиз сестре в последнюю их встречу. — Даже и лучше, если это будет пастух. У нас хозяйство простое, мы живем по старым обычаям, пиров и приемов не устраиваем. Для меня главное — чтобы Красная крепость оставалась крепостью, а не превратилась в развалины, что неминуемо, если выдать девочку за князя хорошего рода. Князья хорошего рода стремятся к жизни в столице, а не в маленькой приграничной крепости. А никакой управляющий не досмотрит хозяйство так, как сам хозяин».

«Ты говоришь, будто крестьянин! — сердилась мать Проклея. — Твой род, твоя кровь…»

«Вэ, перестань! — смеясь, возражал князь, — у крестьян кровь такая же красная, как и у князей, да и посвежее будет!»

Поэтому, когда при монастыре открылась школа для девочек из княжеских семей, мать Проклея сразу же замыслила взять Аник в школу. Пусть поучится хорошим манерам, пусть потрется среди родовитых горянок. К тому же монастырь был в нескольких часах езды от столицы, и мать Проклея разрешала воспитанницам бывать при дворе верховного князя. Кто знает, может быть, там Аник найдет свою судьбу — ведь второй сын верховного князя не женат еще, да и другие знатные юноши могут заинтересоваться девочкой. Мать Проклея боялась только, что отец не отпустит дочь — Аник шел уже пятнадцатый год, и ей уже совсем недолго оставалось до достижения брачного возраста.

Нашествие каптаров помешало матери настоятельнице, но на следующий год, после того, как каптаров изгнали, князь был даже и рад отослать девочку из разоренного княжества.

К великому сожалению матери Проклеи, дочь Варгиза не оправдала ее ожиданий. Она была хорошей девочкой, неплохо воспитанной для провинциалки и достаточно гордой для наследницы дома Варгизов, но — и тут мать Проклея не могла при первой встрече скрыть своего разочарования — Аник была некрасива.

То есть она была очень мила — и только. Нос ее был слишком длинным, губы — слишком тонкими, и — самое ужасное! — ее волосы были рыжего цвета. Не с рыжинкой, как это случалось у горянок, но медно-красные, как будто она была шаваб. Да еще эта ее девица для услуг, самая настоящая шаваб, к тому же дерзкая и непокорная, — нет, мать Проклея решительно разочаровалась в племяннице.

Но мать Проклея верила в судьбу и в случай, и знала (хоть и чисто теоретически) о странных вкусах мужчин, которые влюблялись иногда в совершенных уродин, а уродиной Аник все-таки не была. К тому же хороший род тоже что-то да значит. И мать Проклея продолжала лелеять свои матримониальные планы и старалась направить мысли девочки в то русло присущего ей, матери Проклее, честолюбия, которое заставило бы девочку желать блестящего брака.

Неделю или две спустя после прибытия дочери Варгиза в обитель мать-настоятельница с грустью обнаружила, что некоторые обстоятельства вмешались в ее планы и грозят сделать бесплодными все ее, матери Проклеи, усилия. Воспитанницы, все — дочери родовитых или богатых князей, — невзлюбили Аник. Сначала они просто дразнили ее за ее красные и шершавые руки, и за рыжие волосы, и за длинный нос, и за одежду из грубой шерсти. Мать Проклея на свои скудные средства позаботилась об обновлении гардероба племянницы — девочка была одета хуже, чем даже служанки других воспитанниц. Аник носила черное: по давнему горскому обычаю: девушка, похоронившая мать, только на собственной свадьбе могла снять траур. Воспитанницы в своих светлых платьях смеялись над девочкой, называли ее черной вороной или делали вид, что принимают ее за прислугу, приказывая подать воды или вымести пол. Аник, не видевшая ничего дурного в самой черной работе — опять же по обычаю в доме Варгизов воспитывали в девочках уважение к любому труду, — поначалу не отказывалась, принимая насмешки избалованных и глупых девчонок за обычную просьбу о помощи.

Мать Проклея объяснила племяннице, что такое поведение недопустимо, что она, слава Богу, уже не в диких горах, а в обществе, и совсем недалеко от столицы, и что теперь ей надлежит вести себя, как подобает, как ведут себя другие девушки.

Сначала Аник возмутилась. Для нее не было ничего унизительного в том, чтобы выгрести золу из очага, или развести огонь, или сварить еду, ведь в доме Варгиза приготовление пищи было почетной обязанностью женщин княжеской крови. Потом, кажется, поняла, и хотя бы перестала делать что-либо в те минуты, когда ее мог видеть посторонний глаз. Сестры доносили матери-настоятельнице, что Аник по-прежнему сама стирает свое белье, и сама убирает в своей келье, не пользуясь услугами служанки, но мать Проклея, скрепя сердце, не стала выговаривать за то племяннице. Когда-то давно она, молоденькая послушница, тоже воспитанная в доме Варгизов, точно так же долго не могла привыкнуть к чуждому для нее укладу монастыря.

Однако неприязнь других воспитанниц к Аник скоро перешла в открытую вражду и даже войну, которая велась давними женскими средствами — мать Проклея забавлялась порой, наблюдая, как девушки ведут военные действия по тем же законам, что — чт* греха таить! — и враждующие друг с другом монахини. Донести о нарушении правил, всыпать украдкой горсточку соли или перца в еду врагини, перепутать нитки в рабочей корзинке, залить чернилами страницу молитвенника — все это, и еще многое другое творили украдкой воспитанницы. Дочь Варгиза делала вид, что ничего не замечает, и никогда не жаловалась, зато вела себя все более дерзко и высокомерно. Даже сестры жаловались на ее поведение, и, если бы не успехи Аник в учении и не ее постоянное и похвальное прилежание на уроках, пожалуй, матери Проклее пришлось бы наказывать племянницу. Но Аник училась очень хорошо, много лучше других воспитанниц. Она быстро наверстала пропущенное, и обогнала уже всех, так что сестра София и мать Варвара, бывшие наставницами в школе, занимались с дочерью Варгиза отдельно.

На Рождество воспитанницы разъехались. Многие жили неподалеку — в столице или в нескольких днях пути. Они пригласили своих подружек, которым было слишком далеко добираться до дому, провести праздники вместе. Аник, конечно, никто не пригласил. Мать Проклея, узнав об этом, настоятельно рекомендовала внучке князя Гориса предложить дочери Варгиза посетить крепость верховного князя.

— Если она захочет поехать, — ответила княжна Тамара с очаровательной гримаской, — она ведь гордая…