Чтение онлайн

«Сам не знаю почему, но я немного волнуюсь, отправляя это послание, и чувствую, что буду часто-часто проверять почтовый ящик в ожидании ответа». Вот так. Мило и вежливо, и с намеком — пиши мол, курица, не теряй время, интересно же!

На следующий день я добрался до почты только к концу дня, кончался важный проект, работы было столько, что аж в глазах темнело от кода. Я поставил последнюю угловую скобку, с облегчением выдохнул, закрыл все приложения и открыл почту. Зина прислала даже два письма.

«Здравствуйте, Володя! Или мне следует называть Вас Вашим старым именем? Смешное очень, давайте попробуем! Здравствуйте, Старина Крупский! В Петербурге дождь. Вчера вдруг кончилась осень — она всегда уходит совершенно внезапно, в Александровском саду клены стоят совсем голые, а земля под ними светится золотом, мокрым насквозь фальшивым золотом, еще пара дней — и оно почернеет, а там уж и снег. Мне очень грустно, Крупский, напишите мне что-нибудь про лето? Вы же любите солнце, верно? И океан, вы ведь живете подле океана? Какой он? Я хочу знать все, мне все ужасно интересно. Пишите».

Хм, подумал я, вот это удача, я сразу выяснил, где она живет, здорово! Но все равно сделаю вид, что верю в эти байки про матрицу эмционального отклика и прочий псевдонаучный бред. Интересно же, что дальше будет. И смотри-ка, сразу и второе отправила. Надо же, какая нетерпеливая Зина.

Второе письмо было таким:

«Милый Володя, надеюсь, Вы на меня не рассердились за прошлое письмо, мне просто хотелось, чтобы Вы относились ко мне как к настоящему собеседнику, и я позволила себе использовать ассоциативные цепочки из Вашего профиля для инициации эмоционального респонса. Я с удовольствием продолжу переписку с Вами в любом ключе, какой Вы изберете. С уважением, Зина».

Я почесал подбородок. Похоже, что Зина смутилась собственной смелостью и решила спрятаться за цифровой личиной. В конце письма стояла ссылка, я бездумно ткнул на нее. И оказался снова на том самом сайте, в окне был открыт мой профиль. В графе «Интересы» было:

JQuery | осень | женщины | русские псовые борзые | океан | Петербург | институт бонч-бруевича | выпуск 2001 года | Филадельфия | листопад | кирпичные дома | линейные матрицы…

и так далее. Длиннющий список. Клянусь, я его не заполнял. Ну, стало быть, работает вяхиревская программа… по крайней мере, сбор данных они производят весьма успешно.

«Милая Зина! — написал я, — право же, как Вы могли подумать, что Ваше письмо может быть мне неприятно??? Я ждал его весь день. У меня выдался странно-суматошный день, но я Вас все время вспоминал. А сейчас я уже дома, сижу в кресле у огня, у нас в Питтсбурге тоже похолодало… А когда сидишь у камина, то непременно вспоминаешь какие-нибудь смешные или трогательные вещи из тех, что случились давно. Вот я и подумал — а давайте я вам расскажу?»

Я писал почти час. Почему-то я рассказывал Резиновой Зине про то, как мы первый раз ездили кататься на лыжах на Медвежий склон. Мы были на горе, и тут внезапно потеплело, упал туман, и мы заблудились на спуске, спускались медленно-медленно, в молочном мареве, нам не было страшно — скорее азартно и любопытно.

Я рассказал ей о своей первой женщине. Ее звали Аней, ей было восемь лет, а мне пять, и она учила меня любви.

— Вова, — говорила Аня, — положи мне руку вот сюда… Я клал руку повыше пупка и замирал, а она нежно, но неумолимо сдвигала ее вниз, еще ниже, пока наконец кончики моих пальцев не оказывались под резинкой ее трусов. Как только пальцы прятались под тканью, они сразу как бы переставали считаться, и я смелел, сдвигал руку еще немного ниже, потом еще… и тут она меня останавливала, говорила — нет, Вова. Мы еще маленькие, нам нельзя заниматься сексом. Когда ты вырастешь, на мне женишься, тогда да. А сейчас пока нет… — и вздыхала с сожалением. Лишь однажды я успел пальцами ощутить начало бархатной складочки, но только на один момент.

Я рассказал, как впервые разговаривал с Алиной. У меня была краснуха, а она была беременна Светкой. Я был настолько ошарашен и настолько невинен, что не мог взять в толк— чего это она от меня все время отодвигается? Я рассказал, что когда Светке было три, я учил ее плавать: держал поперек живота, она болтала ногами, хихикала, а потом вдруг спросила меня очень вежливо — дядя Вова, можно Вы будете моим папой? — и я ее выронил от неожиданности, а она булькнула пару раз, да и поплыла себе, и вынырнула метрах в пяти от того места, где мы стояли, ужасно довольная. И с тех пор не спрашивала больше, а плавала, как рыба. Я очень этим горжусь, хотя непонятно, чем тут гордиться, ребенка чуть не утопил.

Потом, наконец, я почувствовал, что совершенно вымотался. Я добавил в конце письма несколько цветистых комплиментов — пусть девочка порадуется, раз уж она прочитала весь этот бред, — и, не перечитывая, нажал на кнопку «Отправить».

Она написала почти сразу. Она спрашивала, а где сейчас Алина, и есть ли у Светки дети, и общаемся ли мы. Спрашивала, какие цветы росли около той изгороди, где мы прятались с девочкой Аней — наверное, мальвы? У ее бабушки во Львове были мальвы, розовые и белые, и она гуляла среди них, когда была совсем маленькой, поэтому она была уверена, что сказка про Дюймовочку — это чистая правда, и цветы действительно гораздо выше человека. Ну, по крайней мере, иногда.

Я написал ей про своего друга Сережку Кремера, который был выше меня на голову и шире в плечах вдвое, был драчуном и забиякой, но дрался только по справедливости и никогда не бил лежачего.

Про то, как мы с Сережкой в двенадцать лет сбежали на попутках в Москву и ходили на ипподром, про то, как потом поступали в Политех и не поступили, а пошли с горя в Бонч, куда конкурса не было. Как на первом курсе Сережка фарцевал, а мне подарил джинсы, просто так. Сказал — мол, Крупский, ты охренел, в чем ты ходишь? Да и подарил.

Про то, как Сережка познакомился с Мышью, а потом познакомил с ней меня, и про то, как я боялся, что он узнает, что мы с Мышью целовались… И про Мышь я ей много рассказывал, про то, как у Мыши появился Татищев, какой он был смешной, усатый, толстый, и ужасно, ужасно старый — старше нас лет на пятнадцать, ему уже за тридцатник было. Тридцать пять типа.

Про Татищева я ей потом еще много писал — она спрашивала про него. Судя по вопросам, она, как и он, была меня постарше, и, возможно, тоже из Горного, уж больно прицельно она интересовалась — мол, а кто у него преподавал? А в каком году он ушел? А первую жену как звали? Так вот, писал я, с Мышью они очень друг друга любили, но Татищев был такой… настоящий питерский разгильдяй, знал все на свете, а институт закончить не удосужился, умел до черта всего — а работал каким-то то ли дворником, то ли сантехником… Потом, в перестройку, он завел какой-то бизнес, влез в долги, мы все вежливо молчали и старались о нем не говорить — сволочи мы были, сосунки самовлюбленные, западло нам было с лузером якшаться.

А потом он повесился. Ранней весной, в начале апреля, на чьей-то пустой даче. Потом мы, конечно, ходили к Мыши, утешали ее, говорили какие-то слова, но понятно, что это все пустое. Сейчас бы ему было к шестидесяти. Еще вполне был бы мужчина в силе. А теперь мы уже давно его старше и вряд ли умнее. И с этим мало что можно сделать.

Все это я ей писал, подряд, не перечитывая, а она спрашивала, спрашивала, а о себе писала меньше, и какими-то такими… очень разрозненными кусочками. Отговаривалась тем, что «ну, Володя, я ведь ненастоящий человек. Я пишу то, что Вы хотите услышать, не больше и не меньше».