Чтение онлайн

— Стоп! Лисицына, что ты порешь?! Обалдела?! Перерыв пятнадцать минут!.. Лисицына, хватит реветь!.. Гримерша! Где гримерша?! Подмажь эту реву-корову!

— Там менты вернулись… Автограф у Лисицыной взять хотят…

— Опять птица… Даже нагадила…

— Снимаем птицу! Крупно!.. Поехали!

Автобус полупустой. Маршрут длинный: площадь Восстания — бульвар Двадцати Двух.

— Постель возьмите.

— Спасибо, я спать не хочу.

— Долго ехать. Взяли бы…

Качнулся автобус, зевнул дверью, впустил ночь.

Уселась напротив моя первая учительница, оправила юбку-татьянку, колени вместе; гладкие, голые, самих себя стыдящиеся ноги.

— Ты был противный, толстый и задавака. Поэтому тебя лупили.

— Почему было не сказать это тогда? Я-то воображал себя милым, стройным и скромным… Позвольте, разве вы не умерли от рака в позапрошлом году?

Обиделась. Пересела, уставилась в темное окно.

Рухнул на сиденье рядом пьяноватый мужик в седых кудряшках.

— Сезанн был мудак, сынок. Иначе бы за Сезанна меня из клуба не выгнали… Как помер, сразу понял: в нем, суке, дело…

— Папа, учитывая долгую разлуку, первая фраза могла быть и попроще.

— Вижу: не рад. Займи десятку — уйду.

Пятерку дал. Убрался отец.

Кто-то крошечный и пушистый пощекотал шею, фыркнул в волосы, пискнул:

— И мне пора.

Мой ангел-хранитель выскользнул в окно, трепыхнулся на ветру, и его сожрала искристая темнота.

— Конечная! Выходим скоренько!

Я не узнал бульвар Двадцати Двух — потея ладонями, я узнал это место…

…Стоя здесь, на горбатом асфальте, под черно-фиолетовым небом Дуггура, дыша сладковатыми испарениями сочетающихся человекоподобий, испуганно мигая, когда мгновенная вспышка света доверху заливает город каменных муравейников, я заклинаю вас…

— Я же говорила: возьмите постель. Вон мокрый весь! Разве ж это дело — сидя спать…

Жизнь Пырха началась нелепо и неожиданно — собственно, как и миллионы прочих русских жизней.

Пырх вцепился в пуговку внутри Любаниного живота ранним утром. Случилось это в станционном буфете.

Командировочный мужичонка, покряхтывая, застегнул брюки и провез по столу десятирублевкой.

— Как звать-то тебя, комсомолка? — шлепнув распластанную девушку по пояснице, спросил.

— А зовуткой, — окрысилась Любаня, одергивая платье.

Мужчина вразвалку ушел. Шлепнулась на пол тень от мятого пиджака и мигом пропала. За дохлой пальмой смеялись свиные глазки буфетчицы.

Скользкой походкой Любаня двинулась к выходу.

— Эй, ты! — пронзительно крикнула буфетчица, выплывая из своего укрытия. — Нету у нас таких порядков, чтобы на столе! Не ресторан, чай! Вытирай за тобой, паскудой! Скоро пассажиры кушать придут! Ах ты, шелупонь стокопеечная!..

Любаня выбежала из мутно-стеклянных дверей и оглянулась. Буфетчица, вывалив груди на стол, примерялась к Любаниному интересному положению. Шатался столик. На оплывшем стеариновом лице буфетчицы было написано искреннее недоумение.

Пока Пырх делился на клетки, складываясь в крохотного розового червячка, у Любаши было много хлопот. Благодаря этим хлопотам Пырх, собственно, и выжил.

Урал. Зауралье. И дальше ходят поезда.

— Ори, дура! Ори!

— Мамочки мои! Ма-моч-ки!

— Ори, ну!

Пеленка щекочет щеку. Мрут россияне, как осенние мухи.

Пупок отвалился. Светится розовое. Бабка Ильинишна из пятой квартиры третьи сутки лежит в инсульте.

Ножки с перетяжками-ниточками шлепают по линолеуму. Под Кандагаром полег взвод мотострелков.

— Пырх, скажи, как называется столица нашей Родины?

— Кемерово.

— Почему?

— Там мамка тятьку восьмой год ищет.

— Пырх, кто такой часовой?

— Это сознательный человек с ружьем.

— Гм, а кто это сказал?

— Ленин.

— Три наряда вне очереди.

— Почему — три? Он это еще до Мавзолея сказал.

— Пырх, ты зачем водку не пьешь?

— У меня от нее воспоминания.

Любаня померла от воспаления легких 16 мая 2001 года, в деревне Челки Буденновского района Смоленской области.

— Пырх, ты на работу почему не вышел?

— Так мать поминал…

— Она ж два года как померла!

— Так мать…

Пырх стоит на мостовой и смотрит на красивое многоэтажное здание. Банк «Счастье» лопнул вчера.

Пырх красит стены в бывшей коммуналке. Питеру — триста.

Хмельной Пырх плачет навзрыд. Американский фильм под названием «Английский пациент».

У Пырха болит ухо. Он глубже натягивает ушанку и вгрызается ломом в вечную коммунальную мерзлоту перед парадным дома номер 33, улица Крылатские Холмы — само собой разумеется, Москва.

Почему, собственно, роман ложится в такую дурацкую формочку, будто он не роман, а кекс?

И когда она кончится — Россия?

Тургенев.

Никогда она не кончится.

Солженицын.

Плохие рассказы нужно обязательно кому-нибудь посвящать. Итак…

А может быть, это самое что ни на есть сольное одиночество?