Чтение онлайн

— Ни за чем… — пожимает плечами Белесый. — Отдам одному здешнему…

Он затрудняется, как назвать сьера Леоно на древнем, сто лет не существующем языке. (Нож и копье свистят. Капитан Део, пусть и разъяренный, не спешит кончить поединок единственно возможным способом.) Наконец он говорит «нанги», младший жрец, это слово ближе всего к статусу захудалого дворянина, имеющего, впрочем, кое-какие деньги и знания.

— Он ее сильно хочет.

Второй поединщик прямо-таки шипит от злости. Белесый с трудом отбивает очередной удар так, чтобы не разрубить ни древко копья, ни машущую им наугад руку.

— Ты! Ты…

В горле жреца клокочет. Если бы не маска Ворона, его противника хватил бы удар… А весь этот разговор чем-то нужен Белесому… Чем-то нужен.

Он опускает нож и ждет, пока бывший жрец успокоится.

— Ты… — стонет жрец. И без слов показывает на стены гробницы.

Отступать Белесому некуда. Нужно быть слепым, чтоб не видеть светлую фигуру впятеро крупнее остальных. Фигуру с серпом, жнеца, горстями срезающего другие фигурки — мелкие, коричневые.

— Ты был богом войны, — обвиняет его жрец. — Ты убивал сотни… тысячи.

Белесый пожимает плечами.

— Что они дали тебе вместо величия?

— Тю! — искренне плюет Белесый. — Тоже мне величие — убивать тысячи! Что я, пард, что ли? Да и какой пард убивает сотнями? Бешеный?

— Мы тебе служили… — бормочет жрец, не слушая. — Чем они лучше, если ты сам на службе у их богов? У их нанги?!

— Что мне их боги?… Этот нанги… служит истине.

Белесый вдруг понимает, чем ему нравится слабый, чопорный сьер Леоне. Он служит истине. Скучно, ограниченно, ну и что? Он служит истине по-человечески, с той же степенью совершенства, с которой обычный, без капельки бога, человек способен воевать. Впрочем, что жрецу-вору до истины?

— Истина? — если бы не удары Белесого, его противник мог бы захохотать.

Зря, думает Белесый, зря. Ради этого с ним и стоило говорить, драться… Слово «истина»… Вовсе оно не слово. Большие корабли, паруса, железо, диковинное оружие, доспехи, которые не пробьешь стрелой. Диковинные звери везут грузы на колесных повозках, больше и быстрее, чем все носильщики разгромленных королевств… Истина — злые потные парни, младшие сыновья, которые тащат на себе по жаре эти пуды железных доспехов. Которые сотнями плывут через опасный, почти смертельный для них океан, чтобы тут воевать — один против тысячи. Которые тычут в чужую землю крест с голым страшным богом и сами не знают, за что умрут— за крест, бога, золото или за власть на этом куске земли, отданную им дальним слабоумным королем. На куске земли, больше и богаче, чем все их заморское королевство…

«Что есть Истина?» — спрашивал какой-то мудрый правитель там, за океаном. Если верить падре Микаэлю, этот человек сомневался в истине давно, очень давно. Теперь бы он не спросил; истина этих пришельцев прет наружу, как перестоявшее в кадке тесто. Польза от нее очевидна. Но есть и еще… Еще что-то.

Знатный, конечно, всегда прав против незнатного; богатый — против бедного, и так далее. У этих, новых, тоже так. Но за пределами жизни они видят истину, в которой все равны или, может быть, неравны по-другому… Мгновенное, вроде просвета в тучах, когда белый яростный луч режет предгрозовую темноту; впрочем, они-то его считают вечным. Иногда такое мгновение встает за спиной обычного сьера — злого, жадного, туповатого, — и ты, глядя на него, веришь рассказам падре о прежних святых. Странное беспредметное бешенство, которое сводит их с ума и делает непобедимыми. Ради этого…

Впрочем, — думает Капитан Део, отводя руку, — жрецу-вору не понять. Он дал мне все, что мог, — думает Белесый, стирая кровь с ножа крохкими рыжеватыми волосами… Старую, ветхую кровь, подобную ржавой пыли. Дальше как всегда: камень, тишина, золото, тонкий беспокойный прах, желтый язык пламени, вздрагивающий от легкого, нечувствительного сквозняка… Раньше, когда они прыгали друг на друга с оружием, тоже было как всегда, но мысль об истине оставалась новой, непривычной Белесому. Вспомнит ли он ее после очередного возврата?

Не так уж хороша маска. Сделана грубо, но сила… Сила рта— чуть изогнутой щели, обведенной синими губами, сила глаз, которые просто дырки, сила грубых черных полос, от которых гладкие деревянные скулы кажутся торчащими… Интересно, что из этой силы от Ворона, а что от мастера, жреца, сделавшего маску?

— Странная мысль, — Белесый хмыкает и качает головой. — А ведь раньше, в качестве бога, я и хмыкать не умел, — думает Капитан Део. Вспоминает… Точно! Хмыкать и качать головой он научился потом, у пришельцев.

Хорошо, что они приехали! Что порядок здесь, у Реки, пришлось поддерживать чужому богу, его жрецам и алькальдам; и совсем славно, что жрецы-чужаки извели старожилов вроде этого.

Думать так слегка стыдно, но жрецы… Они сволочи, даже самые честные. Если ты — бог, они все время чего-то от тебя хотят, да что там хотят — требуют! Требуют так, что не откажешься, выскакиваешь на их зов, как чертик из табакерки, разишь их врагов… (Потому что своих врагов у бога среди людей нет…) Тот, кто извел жрецов, — лучший друг Белесого, даже если Он — пустота.

Капитан Део снова вспоминает ра Леоно, всю эту пыль, смерть, гипс, белых собачек с глубокими грязными тенями вместо глаз, все эти рамки, чучела, коробочки, оклеенные шелком, бисером, перьями, сухими розовыми лепестками… Руки, лепившие бисер, делали все наоборот, противоположно жрецу, резавшему маску: много терпенья и совсем никакой страсти. Долгий, скучный труд притворился ничем, рухлядью, которую нужно выкинуть через неделю после покупки, как только на нее ляжет первый слой пыли… А ведь не все там безобидно — лики, зелья, чучела…

— Похоже на их Бога, — хмыкает Белесый, — который так хорошо притворился хилым и слабым; мертвым… В этой комнате Ворон научится смирению, смерти. Может быть — истине, которая похожа на смерть, но все же отличается.

— Эта истина, — думает капитан Део, — вроде как вечная жизнь падре Микаэля, хотя и не вовсе вранье… Может быть, она подойдет Ворону. Каждому нужен какой-то свой способ, чтобы жить вечно.

Возвращаются они весело: шумные, грязные, покрытые золотом чучела. Капитан Део мог бы возмутиться назначением, которое Корноухий придал ритуальным серьгам с серпом и шакалами… За это время он вспомнил многое, и серьги тоже… Слишком многое: Медноглавого Коршуна, Держащего в Руке Завесу от Сокрытого (то есть своего же собственного храмового жреца, вора и мошенника — вот у кого была бы рожа!), Обтато, то есть сьера Луку, в чей гроб сложили все это великолепие… Серпоруких братцев с серьгами, то есть жрецов, по очереди подражавших на ежегодном празднике его единственному Серпорукому братцу. Брата, тоже бога, которого он, будущий Белесый, не любил… (Пожинающий Ярость был богом смерти у синещеких, а когда племена слились, Жнеца и Ждущего-за-реками, двух богов битвы и смерти, путали даже жрецы…) Вспомнил многое и решил, что применением серег совершенно доволен. Тем более, постоянной силы в этих золотых дисках никогда не было. Маску Ворона Белесый не показал даже спутникам, но золото они по лесу тащили на себе совершенно открыто, шумя и дурачась, как дети… Возле деревень, правда, припрятывали.

— …Расселись тут, как мерзавцы! Стоять смирна! Стоять, есть глазами мою божественность, венками обмахивать, как старого сьера Теньоаре! Где покрывало! Где опахало, мать твою! — кричал Лютр на привале.

— И правда, где?! — возмутился Белесый, ломая ветку. Опахала звонко шлепнули по плечам самозванца, сок брызнул… (Пузо по странной случайности выбрал ветку с крупными черными ягодами. Сок этих ягод по странной же случайности пахнет лесными клопами и не отстирывается. И щиплет глаза…) Лютр сулит преступнику змеиную яму; Белесый и Пузо кашляют от смеха, держась за живот; Шкиля, человек серьезный, подвывает им тоненьким дискантом.