Чтение онлайн

Также к народной сказке «Курочка ряба» восходит есенинская строка из поэмы «Инония» (1918): «Я сегодня снесся, как курица, // Золотым словесным яйцом» (II, 62). Другим источником этого образа являются неоднократно повторяемые на страницах «Поэтических воззрений славян на природу» А. Н. Афанасьева мифологические суждения автора и приводимые им фольклорные цитаты, например: о заре и восходе солнца – «чудесная птица каждое утро несет по золотому яйцу, блеск которого прогоняет ночную тьму»; о потерянном счастье – «Умерла та курица, что несла золотые яйца!» [1549] и др.

Отдаленные мотивы «Курочки рябы» просматриваются в стихотворении «Пропавший месяц» (1917), где они стали сюжетообразующими, причем сказочная канва представлена как космически-божественная:

Заметим, что Есенин трижды ставит слово «яйцо» в такие синтаксические конструкции, на основании которых нельзя установить род этой лексемы. Вопрос о грамматическом роде слова «яйцо» у Есенина возникает потому, что в его родном Константинове эта лексема в диалектном звучании употребляется в женском роде вопреки нормам литературного языка: это хорошо заметно по глагольному окружению в приводимых нами фрагментах фольклорных рассказов местных старожилов.

В с. Константиново до сих пор бытуют пословицы и поговорки с упоминанием кур и яиц. Несколько из них записала от местных жителей в 2001 г. главный хранитель Государственного музея-заповедника С. А. Есенина Л. А. Архипова (1953–2003): «Курочка в гнезде, яичко в нутре, а хозяин уже со сковородкой бегает»; «Дорого яичко ко Христову дню». [1550]

Жизненной основой для возникновения ряда есенинских строк с «петушиной тематикой» мог послужить магический обычай при переезде в новый дом первым пускать туда петуха. О последовавшей смерти хозяина дома, вольно трактовавшего этот обычай и потому не реализовавший его в буквальном смысле, рассказывает его вдова А. А. Павлюк, 1924 г. р.: «Первым долгом что звать? <…> Это кошку или петуха. А я деду сказала, когда мы стали переходить в новый дом… <…> “За петуха я и за кошку. Когда я, – говорить, – строил дом, тут и кошки были, и петухи были – все были. И собаки прыгали”. Так он и… а прожили мы с ним пятьдесят два года». [1551] Вероятно, этот обычай произошел от более давнего обыкновения строить дом на месте, освященном заложенной в основание фундамента петушиной головки как жертвы домовому духу. А. К. Байбурин писал в 1983 г.: «У восточных славян в качестве “строительной жертвы” зафиксированы конь, петух и курица. <…> При этом приношение в жертву петуха (курицы) еще в прошлом столетии было довольно-таки распространенным…». [1552]

Петухи и куры как маркеры патриархального быта

Психологами и врачами установлено, что наблюдение над мерно клюющими зерно петухами и курами успокаивает человека, настраивает его на мирный лад, создает добродушное настроение. Куры возле избы или хаты – неизменная сельская картина, неподвластная бегу времени. У Есенина она относится не только к воспоминанию о «малой родине», но и распространена на всю планету как величайшая ценность, встречается в разных регионах мира, носит положительно-оценочный и утвердительный характер: «В Персии такие ж точно куры, // Как у нас в соломенной Рязани», «Eсть везде родные сердцу куры», «Оттого, знать, люди любят землю, // Что она пропахла петухами» (IV, 226–227 – «Тихий ветер. Вечер сине-хмурый…», 1925). Добавим, что это стихотворение создано в последний год жизни поэта и потому отражает его жизненный опыт и звучит как продуманный результат, глубоко прочувствованный вывод из его собственных наблюдений.

Совсем иначе в 1920-е годы относился Николай Бухарин к петухам – как к примете устаревшего времени, тянущего в прошлое из современности – применительно к городу: «…разводить разужасный “урбанизм”, для которого нет базы (ибо в Москве у нас поют еще петухи)…». [1553]

Петухи для села обязательны как данность, как обусловленность привычным крестьянским укладом, всеми жизненными устоями. И если крик петуха по каким-либо причинам исчезает из деревенского быта, то это признак надвигающейся трагедии. И такая горестная ситуация обрисована Есениным в стихотворении «Ленин» (1924):

В стихотворении «Ты запой мне ту песню, что прежде…» (1925) изображение домашних птиц носит психологический характер и появляется неожиданный сюжетный разворот, при котором орнитоморфные персонажи наделены душевными переживаниями, свойственными человеку: «Так приятно и так легко мне // Видеть мать и тоскующих кур » (I, 246). Рязанской женщине, как и вообще сельскому человеку, свойственно обращать внимание на поведение кур в своих фенологических наблюдениях. Так, бытовавшая в есенинское время в с. Константиново народная примета использовала образ курочки как мерило будущего урожайного лета: «На Алексея – Божьего человека (с гор потоки) если курица напьется из лужицы, будет урожай хлеба, – если сухо, будет плохо: не родятся хлеб и травы». [1554]

В тот же 1925 год, в октябре, в стихотворении «Синий день. День такой синий…» нет особенных подробностей, и создается впечатление, что в мире есть « петухи да ветер» (IV, 279). Эти петухи и реальные птицы, находящиеся по ту сторону избяной стены от лирического героя – «За окном поет петух » (IV, 279), и воплощение основной человеческой сути, своеобразное определение глубокой и всеопределяющей любви через птичью метафору – «Лишь тебя только, доброй курицы , // Я желаю, далекий петух » (IV, 280). Есенин в разных стихотворениях варьировал важную для него фразу, помещая петуха за различные преграды и пределы (что в творчестве поэта встречается редко): «За окном поет петух » (IV, 279) и «За рекой поет петух » (I, 117). Образ петуха в стихотворении «Где ты, где ты, отчий дом…» (1917) стал формообразующим, так как с его помощью создана кольцевая композиция пятистишия, когда пятый стих является дословным повторением первого, акцентируя внимание на важной детали и задавая настрой всей картине:

Два написанных в черновых автографах (РГАЛИ) друг за другом стихотворения и специально сцепленных в пару – «Метель» и «Весна» (единое время их написания – декабрь 1924, несмотря на «сезонную» разницу в названиях) построены как два последовательных и взаимоисключающих диалога или как полярные пространные утверждения, подверженные влиянию мрачно-зимнего и жизнерадостно-весеннего настроения. Показательно, что в переклички вступают и любимые Есениным домашние птицы: в первом – «А если б вдруг // Запели в мире куры ?» и во втором осуществилось птичье пение – «Привет тебе, // Горлан-петух » (II, 243, 244).

Кукареканье петухов уже само по себе, безо всяких намеков и ассоциаций, без нагоняемых этой звучной картиной мыслей и воспоминаний показывает, что в мире все привычно и спокойно: «Вот опять петухи кукарекнули // В обосененную тишину» (I, 235).

Иногда петух своим громким криком в часы отдохновения лирического героя Есенина вызывал у него резкую неприязнь. Об этом прямо говорится в строках стихотв. «Синий день. День такой синий…» (1925:

И все-таки, зная обычное есенинское воспевание петуха, этот фрагмент более уместно расценивать как художественный вымысел, забавный иронический эпизод в общей картине поэтического мировидения. В стихотворении «Весна» (1924) Есенин ставит себя на один уровень с домашней птицей, не возвышая себя над ней: «Я нынче, отходя ко сну, // Не поругаюсь с петухами » (II, 155).

Еще более выразительна ситуация, описанная в стихотворении «Метель» (1924):

Такой поэтический мотив кажется чужеродным в лирике Есенина, вроде бы не свойственным поэту, в чьем творчестве петух занимает одну из ведущих позиций. Есенинская петушиная символика вполне самостоятельна и многогранна, а сам образ домашней птицы возвеличен автором и в некоторой степени обожествлен. И враждебное отношение к петуху здесь не художественный вымысел и уж тем более не авторская жизненная позиция. И действительно, при прочитывании последующих строф становится очевидным, что это своеобразный композиционный прием, способствующий разворачиванию сюжета «от противного» и необходимый для вызова чувства сопереживания: