Чтение онлайн

Рассуждая в «Ключах Марии» (1918) о народном орнаменте на крестьянских полотенцах, Есенин говорил об образах деревьев, которые создают растительный узор, важный в мировоззренческом аспекте. Между тем изучение вышивок полотенец южных районов Рязанской обл. (Милославского, Скопинского, Ряжского и Сараевского), проведенное в этнографо-искусство-ведческом плане, свидетельствует о том, что одним из преобладающих художественных образов оказывается петух. Фигура петуха, оставаясь декоративной, наиболее приближается к реалистическому изображению, а определяется по характерному силуэту с выдающимся гребнем. Петух выступает как в соединении с птицами, так и в контаминации (как бы «вырастая» из них). Можно предположить, что петух генетически связан с образом птицы вообще, происходя из условного орнитоморфного орнамента. Вероятно, в прообразе находится представление о душе-птице.

Наблюдается 5 типов петушиных и петушино-птичьих орнаментов: 1) трехчастная композиция, на трех ярусах которой изображены разного вида петухи или птицы, что можно интерпретировать как три уровня бытования души – на земле, в небе и в небесном раю; 2) ряд петухов, перемежающихся растениями, преимущественно деревьями; 3) зеркально расположенные петухи, как бы парящие вокруг основной многозначной фигуры храма или вазы, или человека с поднятыми руками; 4) пара смотрящих друг на друга петухов; 5) одиночный петух условно-реалистического вида, зачастую многоцветный. Обычно фигуры петухов подчинены общему красно-черному цветовому строю полотенец. Если цвет зеленый или синий, то полотенце является траурным или постовым (вывешиваемым в пост). Юг Рязанщины наиболее богат старинными полотенцами, но приведенные данные можно экстраполировать и на «малую родину» Есенина.

Проблема аллюзий античности в творчестве Есенина – выходца из крестьянского рода и изначально сельского жителя, а потом «крестьянствующего поэта» – удивительна в том плане, что отголоски античной тематики действительно встречаются в сочинениях писателя. Причем они мелькают не как случайные тени и отдаленные силуэты, но придают ощутимый «классический колорит» всему многообразию излюбленных им литературных жанров.

В есенинских сочинениях, как и у многих поэтов, античные мотивы и символика представлены отголосками двух исторических пластов: с опорой на собственно литературу античности (вобравшей в себя мифологию и фольклор) и через посредство позднейших литературных направлений, основавших свою поэтику на античном наследии (особенно характерны в этом отношении и оказали значительное влияние на Есенина классицизм и символизм). В стихотворении «И небо и земля все те же…» (IV, 178) предстает «ложноклассическая Русь».

Парадоксально, но мифологические реликты Древней Греции и Рима оказались известными Есенину уже с детства – и не только путем постижения письменного наследия античности. Они могли быть «на слуху», стать услышанными и воспринятыми из местного фольклора разных слоев общества: ведь не исключительно же с крестьянами доводилось общаться Есенину на Рязанской земле! За пять лет до рождения будущего известного русского поэта, в 1890 году в Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии прислал г-н Востоков «Пословицы и поговорки, собранные в Рязанском, Михайловском и Зарайском уездах Рязанской губернии, существующие во всяких классах народонаселения». В тридцатилистной подборке паремий особенно привлекают внимание региональные и редкостные тексты, некоторые из которых имеют общерусские параллели, например: «Ведь не Еллинские боги горшки обжигают, а тоже мужички их в печь сажают» [1604] – с наполовину сокращенным общеизвестным аналогом «Не боги горшки обжигают». Примечательны и объемные, многословные пословицы, исполненные в витиевато-торжественном стиле и отличающиеся отсутствием широко известных аналогий: «Марс и Паллада с миру сбирают, а Бахус ныне весело ликует и с ним Венера торжествует»; «Прекрасная Клеопатра Антонию приятна»; «Юпитер грозно загремел, Купида и Бахус от страха побледнел». [1605] Возможно, пословицы вышли из среды семинаристов.

Ориентированная на античность литературная и архитектурная стилистика и даже поэтика названий промышленных объектов, наиболее явно и зримо ощутимая в крупнейших российских городах, обратили внимание Есенина и остались запечатленными в его творениях. Революционные события в Северной Пальмире в октябре 1917 года натолкнули Есенина на литературную игру со словом «Аврора», обозначавшим в древнегреческой мифологии богиню зари, а позднее послужившим именованием крейсера в ее честь. В стихотворении «Воспоминание» (условно 1924) из-за нарочитого замещения смыслов в результате взаимообмена эпитетами возникло новое и необычное осмысление уготованного революцией будущего:

В критико-публицистической статье «Дама с лорнетом» (условно 1925) Есенин при обращении к З. Н. Гиппиус упомянул литературный журнал, названный в честь одного из мифических подвигов Ясона, который отправился на корабле «Арго» в Колхиду за шкурой волшебного барашка по приказу Пелия, младшего брата отца, захватившего власть и боявшегося человека в одной сандалии (каким и предстал герой): «Ведь Вы в “Золотое руно” снимались также в брюках с портрета Сомова» (V, 230).

Другой известный древнегреческий герой Геракл оказался причастным к образованию Млечного Пути, получившегося из брызнувшего из груди Геры молока, которым та кормила младенца, не зная, что он сын ее соперницы. У Есенина образ Млечного Пути как женской груди включен в маленькую поэму «Пантократор» (1919):

Годом раньше в «Ключах Марии» (1918) скопление звезд на небосклоне и другие космические явления послужили Есенину объяснением ориентиров крестьянского стремления при хозяйственном строительстве: «Красный угол, например, в избе есть уподобление заре, потолок – небесному своду, а матица – Млечному Пути » (V, 194). (См. также главу 14.)

В неопубликованной рецензии с условным названием «О сборниках произведений пролетарских писателей» (1918) Есенин привлек фигуру древнегреческого бога солнца и покровителя искусств для сравнения мастерства (точнее, его отсутствия) литераторов-рабочих с эстетическим эталоном: «Но зато нельзя сказать того, что на страницах этих обоих сборников с выразителями коллективного духа Аполлон гуляет по-дружески» (V, 235). Аполлон выступает у Есенина мерилом поэтического таланта, и В. Г. Шершеневич в «Великолепном очевидце» (1934–1936) привел одно из «филологических изысканий Есенина» и «его определений людей» опять-таки с упоминанием древнегреческого божественного покровителя искусств: «Про Бальмонта прозвучало его импрессионистическое словцо, что это “вша в прическе Аполлона”». [1606]

В стихотворении «Капитан Земли» (1925) Есенин сталкивает два заимствованных древнегреческих термина, употребляя их в подобном и свойственном античности контексте и смысловом наполнении: «Не обольщен я // Гимнами герою » (IV, 214). В том же 1925 г. в стихотворении «1 Мая!» поэт восклицает: «Ну как тут в сердце гимн не высечь» (IV, 218). «Гимн» – жанровое обозначение хвалебной песни (исполняемой в торжественной мелодике на кифаре), по случаю победы адресованной «герою» – сыну бога и человека, обращенное к нему и прославляющее его деяния. Интересно узнать понимание термина «герой» исследовательницей О. М. Фрейденберг – теоретиком античной мифологии, двоюродной сестрой Б. Л. Пастернака, современницей Есенина. По мнению О. М. Фрейденберг, «воинственный, отважный характер герой получает впоследствии, и это вытекает из его подвигов в преисподней, где он борется со смертью и вновь рождается в жизнь». [1607] По первоначальной своей сути это существо хтоническое: «Как у покойника, место культа героя – могила; самая героизация есть воздавание умершим заупокойных почестей». [1608] Объяснение этому О. М. Фрейденберг усматривала в происхождении героев: «По большей части греки считали героями эпонимов местности, основоположников городов и племен. И это понятно: герой – топонимический носитель, образное выражение ‘племени’ – ‘страны’, племеначальник и в этом смысле, еще дородовом, ‘предок’». [1609] Понятие героя на протяжении веков лишилось божественного ореола, однако восхождение этого литературного персонажа к античной традиции все-таки заметно под пером Есенина; даже в трансформированном виде герой – это тот, кто противопоставлен вождю во фрагменте поэмы «Ленин» (1924): «Для нас условен стал герой, // Мы любим тех, что в черных масках, // А он…» (II, 145).

Другое проявление античности – это введение римского понятия гений . У Есенина в отрывке «Ленин» (1924) так назван центральный персонаж или его покровитель: «Суровый гений! Он меня // Влечет не по своей фигуре» (II, 144). Согласно исследованию О. М. Фрейденберг, под понятием «гений» римляне подразумевали телесную душу (в отличие от anima), вторую сущность человека или природного объекта, мужского двойника тотемистического происхождения (у женщин была Юнона), а позже – покровителя и родоначальника племени. Изображали гения стереотипно: отец в смысле ‘рождающий’ в тоге (то есть в одежде молящего, с покрытой головой) или сам гений, позднее слившийся с родителем, в присутствии семьи совершает жертвоприношение, закалывая жертвенное животное, подведенное прислужником. Такое хтоническое изображение привешивали и никогда не снимали; атрибутом гения служила змея; «гением римляне клялись, как собой… римлянин говорил “мой гений”, “гений такого-то”». [1610] По мысли О. М. Фрейден-берг: «Genius – это тотем в аспекте жизни, рождений и брака, рога изобилия. Он ‘рождающий’ и ‘рождаемый’, отец и рожденный отцом, каждый член тотемистического коллектива в отдельности, главарь и весь коллектив». [1611]