Чтение онлайн

Полное отождествление лирического героя-человека с домашней птицей, нарочитое неразличение антропоморфной и птичьей ролей – эти художественные приемы позволили поэту без всякого нравоучительного тона, очень проникновенно и тонко подать основополагающие биографические сведения в несколько ироничном ключе. Если пробраться в глубину поэтической мысли Есенина, преодолев налет переносного «петушиного» смысла, то становится очевидным следующее: автор говорит здесь о пророческом даре всякого поэта и о его личной ответственности за судьбу родины в переломную эпоху, пусть даже такая жертвенная миссия совершается вопреки родительским наставлениям и пожеланиям избрать более легкий жизненный путь. Петушиный крик по своей громогласности соотносим с поэтическим рупором, но это сопоставление все-таки неожиданно и потому достигает особого эффекта воздействия.

Конечно, даже не все друзья Есенина знали о сопротивлении его отца при вступлении сына на многотрудную поэтическую стезю, отдавая предпочтение спокойным крестьянским заботам, мастерству ремесленника или учительскому поприщу, к которому, собственно, и готовили юношу. Вот почему из всего «петушиного» фрагмента стихотворения одним неподготовленным читателем (современником Есенина и его другом) оказалась вычленена лишь первая его часть, которая была принята за реальное отношение автора к объекту изображения и получила непосредственный отклик. Г. С. Назаров в письме из Тифлиса от 19 января 1925 г. сообщал: «Ты написал пра питухов стихи, мне очин понравилась. Дарагая Сирёжа, я убил 3 шт. питухов, когда предиш, будиш спакойна спат, питухи не будут тебе безпакойит». [1555] Есенин получил это сообщение и в письме к Н. К. Вержбицкому от 26 января 1925 г. из Батума отозвался о нем так: «Жоржик мне прислал замечательное письмо, где пишет, что он, прочитав мои стихи, зарезал трех петухов » (VI, 199).

Образ громкоголосого петуха, слишком рано будящего человека, безусловно, был знаком Есенину и по народным песням. В середине XIX века в Данковском у. Рязанской губ. П. И. Якушкин записал фольклорную переделку стихотворения-пасторали В. Кугушева, поэта и драматурга начала XIX столетия, с характерным началом о побудке петухом спящей с милым молодки (позже в народной необрядовой песне такая трактовка пробуждения будет утрачена):

Еще более ранняя и, тем не менее, близко перекликающаяся с есенинским стихотворением «разгульная песня» с отношением к горлану-петуху наблюдается в «Сказаниях русского народа» И. П. Сахарова:

Заметим, что нотки неуважительного отношения человека к «петушьему племени» просматриваются и в родном Есенину константиновском фольклоре. В частности – в детской потешке «Чу, чу, чу!», в которой куры (объединившиеся с дикими птицами) выступают в качестве разорителей крестьянского хозяйства и потому с их несанкционированным поведением ведется борьба хозяйкой:

Некоторые тексты позднейшего по времени возникновения песенного жанра – частушки – также включают образы петуха и курочки. Современный исследователь А. В. Кулагина называет курочку в числе типичных птиц частушечного жанра, а «сравнение с курицей или петухом обычно носит комический характер», «с куричьими сравниваются глаза, с петуховыми – рожа… пение… с петушиной – душа». [1559]

В Константинове записано несколько частушек, героями которых выступают домашние птицы из «петушиного племени»:

Интересно, что во второй частушке под забавным и юмористическим внешним оформлением скрыта старинная примета, породившая обычай: если курица начинала петь петухом, это предвещало несчастье, и ей отрубали голову. В с. Константиново при жизни Есенина была записана примета: «Курица запоет петухом к пожару». [1561] В Касимовском у. зафиксировали в 1888 г., что если «курица кричит петухом на чью-нибудь голову, надобно ее резать, а то будет в доме упокойник». [1562] Вероятно, таким образом хотели восстановить гармонию мира, признаками утрачивания которой оказывались смена «сущностных» (то есть особо существенных) поведенческих черт, половая неопределенность и травестийность, а в конечном счете метаморфизм персонажа.

У Есенина в «Стране Негодяев» мотив отрубания головы курам восходит к одной из двух ситуаций: 1) окказиональному бытовому ритуалу смертной казни курицы, запевшей петухом; 2) регулярному осеннему праздничному обряду резания кур с ритуальным жертвоприношением куриной головки в дар покровителям домашней птицы Козьме и Дамиану в Кузьминки 14 ноября (1 ноября по ст. ст.). Так, на Кузьму-Демьяна в д. Волынь Рязанского у. резали кур, «чтобы куры были целы» круглый год, а в с. Красное Пронского у. причт собирал по дворам домашнюю птицу. [1563] Есенин сравнил в «Стране Негодяев» жилища в Европе с курами:

В творчестве Есенина характеристика кур часто оказывается отрицательно окрашенной, негативной: помимо «глупых кур» имеются еще строки «У моей, я хотел бы, падали // Процветала куриная жизнь» (IV, 280 – «Синий день. День такой синий…», 1925). В народной фразеологии известно выражение: куриные мозги .

Человеческая жестикуляция, сравнимая с повадками кур и уподобленная куриным телодвижениям, вроде бы описывается как нейтральная, однако пренебрежительный оттенок в таком сопоставлении все-таки угадывается. А. Б. Мариенгоф в «Романе без вранья» (1927) дал такую характеристику своему другу: «Есенин от волнения хлопал себя ладонями по бокам, как курица крыльями » [1564]

Обрядовое ряженье, объектом адресации которого становилась курочка-наседка, сохранилось в Константинове как реликтовая черта окказионального ритуала. А. Д. Панфилов подметил и прокомментировал устрашающий характер переодевания хозяйки, необходимого ради успешного гнездования кур: