Чтение онлайн

Этот свод правил преисполнен характерных подробностей, обычаев, предписаний.

«Материал» считался священным, разбазаривание напитка (например, проливанием) считалось проступком, который следовало искупить. — Или: было запрещено пить из своего бокала, не поприветствовав друга (или «мир» = возлюбленную, Госпожу Мир). Тот, кто не сделал этого, терял свою «пивную честь» и должен был восстановить ее в глазах одного из старших товарищей13. Этот обычай следует понимать так: из каждой отдачи мужчины на этапе становления дионисийскому миру — вспомним, опьяняющие средства, женщин, половые отношения и т. д. — чрезвычайно легко может получиться зависимость. Из рыцаря, который отправился на поиски приключений, очень просто получается рыцарь, который заблудился, то есть потерял себя. Насколько существование магического прамира может агонально обогатить человеческо-мужское ядро и впрячь общую личность в новое ярмо, настолько же может иметь место и судьба ученика чародея. Против этого направлен ритуал, который учит привлекать друга и спутника или возлюбленную: теперь опасность «тихой пьянки» предотвращена, которая — как знает любой, кто имел дело с пьющим — почти настолько же опасна, как и пуританское воздержание.

И еще мне хотелось бы напомнить о высокой мессе пира Коммер-сена, о «Главе государства»: смысл целого в качестве институционального мужского посвящения становится еще более понятным.

Естественно, тяжело увидеть на примере такого изменившегося и искаженного обычая его изначальный, сейчас скрытый смысл. Это я признаю. Но в упреке, что это, мол, не имеет никакого отношения к мужскому становлению и что неумеренное употребление пива распространено не только у мужчин после становления, я вижу только своего рода подтверждение моего утверждения. Каждый рискованный шаг— в том числе и алхимическое превращение — может потерпеть неудачу. Но неудача — это еще не опровержение рискованного шага. А кроме того, ведь любая существующая долгое время институция может отказать, в ней, так сказать, накапливается усталость; а без чудесной силы любое посвящение может превратиться в пустую суету — это, в частности, доказывают и наблюдения за церковью. И при этом воздействие церемонии превращается в противоположность того, к чему стремились изначально — обычай пития стал символом поражения от материи, вместо символа зрелой победоносной мужской силы. И я никак не могу согласиться с тем, что неосознанность церемонии становится поводом для ее критики. Я в своей статье для журнала Юнга пытался обосновать, что существует и всегда будет существовать не только индивидуальная, но и коллективная психология14. Поэтому круг выпивох (это не признак «некачественной психологии»), потому что речь идет о молодых людях. Но это еще не все:

Братское сообщество мужчин и друзей, на которое имеется намек во сне, о котором уже рассказывалось, имеет, как мне кажется, очень существенное значение в борьбе с Magna Mater, которое нельзя недооценивать. Это подтверждает и взгляд в историю и мифологию. Я хотел бы напомнить об образах древнейших времен, о Гильгамеше и Энкиду. Я назову вам друга Геракла Иолая, который в античности почитался так, что, например, гимназия в Фивах, располагавшаяся перед воротами Прета, называлась его именем до гораздо более поздних времен; в память об этом любовном союзе там праздновали Иолаю, игры гимнастов и эквилибристов, победитель которых получал оружие и металлические сосуды в качестве приза. Мужскую пару мы можем увидеть и в образах Геракла и Персея. Персей повелевает15 высотами, он является основателем Микен, которые по его повелению построили циклопы; но Микены с огромным кольцом стен были построены над болотом — и возле него, у входа в Аид Геракл победил лернейскую гидру как символ болота, подземного мира с его беспредельным ростом, отличающимся вечным зачатием, который снова поглощает все.

Как светлый Персей и темный Геракл, так и согласно древнему сказанию Аполлон и Дионис также были тайными братьями; как известно, существует два Диониса: один, которого Зевс зачал с дочерью Деметры Прозерпиной, и второй, который был рожден Семелой. — Еще в одной мудрости древности рассказывается об этой двойственности света и тьмы, о том, что светлый Аполлон соединяется с темным подземным миром: в Дельфах, как мы знаем, треножник Пифии стоял над темной расселиной в земле; глубоко внизу лежал дракон Пифон, его ядовитые пары вдыхала пророчица и, впадая в экстаз, пророчествовала, издавая бессвязные речи. Эти речи, которые были непонятны для других смертных, слушали жрецы, наклонявшиеся к Пифии, они истолковывали их как пророчества оракула и в таком виде передавали вопрошающему. То есть, вот еще одно указание: только темный мир дурмана Диониса и светлый духовный мир Аполлона вместе давали сокровище; только из воссоединения темной материнской души и светлого отцовского духа человек обретает знание и мудрость16.

Можно назвать несколько таких пар друзей. Но еще более выразительными, чем эти, так сказать, удачные союзы, являются мифы и сказания, в которых оба мужчины не заключают союз, а имеет место разделенность и вражда (нередко по воле женщины), где даже случаются убийства.

Перед каждым проходит круг мифов и сказаний, который особенно близок нам, германцам, когда мы говорим о темном и светлом, об их противоречивом напряжении: Локи и Бальдур, Хаген и Зигфрид являются такими враждебными братьями, чье соединение ищется в душе народа, но из их неудачных встреч получается не великое достижение, а вражда и спор, борьба, смерть, убийство и погибель. Там, где не достигается целостность, где сумерки богов, праночь поглощает все, пока великое достижение не удастся.

Дополнение: Шеллинг однажды сказал, что миф народа не возникает из его истории, его мифы определяют его историю, они сами являются его судьбой, как и характер человека является его судьбой с самого начала. В этой связи возникает вопрос, не является ли этот миф об убийстве Локи (или Хедуром) Бальдура17 основополагающей немецкой проблематикой? Я мог бы, как мне кажется, подтвердить эту мысль аналитическими наблюдениями. И не повторяется ли эта трагичность в песне, которая рассказывает о Зигфриде, Гунтере и Хагене? И не женский ли мир снова приводит к вражде двух мужчин? Снова и снова, если посмотреть в историю, возникает это трагическое положение вещей. Можно назвать еще одно: Ницше и Вагнер были разделены, как видно из документов, не в последнюю очередь из-за роли госпожи Козимы...

Поэтому Юнг учил видеть символический образ «puer aeternus» с мудрым взглядом: человека, который является солнечным юношей, околдованным и околдовывающим ребенком чуда. Ему противостоит образ старых железных мужчин18, закостенелых фигур Хагена, Олимпийцев. Но получается следующее: отсутствует человек и мужчина середины, который бы устранил противоречия между теми, кто все еще живет Великой Матерью и ее волшебством, и теми, кто снова погружается в ее дающую знание бездну. Молодой герой; то есть беспокойный, всегда неопределенный, разносторонний, взрывной, одаренный и непредсказуемый, восторженно восхваляемый, вызывающий любовь и опаску — или старец и мудрый, классический в веймарском стиле, по-олимпийски прохладный, взвешенный, отстраненный от мира, даже чуждый миру и иногда педантичный и поучающий...

Так, мне кажется, должно быть, когда пара друзей в мужском союзе не побеждает Великую Питательницу — как говорит Георг, — а разрывается сама.

С другой стороны, мифический оракул скрывает и другие, более дружественные образы. Пары сражающихся друзей существуют и среди так много значащих для нас индейцев. Я в своем сочинении Von der Seele im Staff9 (О душе в материи) уже рассказывал о так называемой индианской Эдде, в которой речь идет о союзе светлого и темного сына земли, и только этим двум союзникам удается выиграть в мяч у «нижних». В эскимосских сказках Расмуссена этот же мотив встречается очень часто. А в песне, которую я считаю глубочайшим откровением и провозвестием немецкой судьбы, достижение мужского становления также удается паре друзей; имеется в виду «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха. Мне представляется вполне отчетливым следующее: когда Парцифаль в первый раз находит Священную Гору, это происходит в определенной степени случайно, в любом случае без четкого намерения и понимания. Согласно тексту он искал вообще не Монтсальват, а свою мать. Понятно, что такой персонаж не может поднимать вопрос, который приведет к смене старика, короля, и который сделает его самого рыцарем и королем. Он едет дальше, как путешествующий юноша (вечное путешествие является типичным для ищущей сущности юноши). Но затем происходит единение с другой, темной стороной, что совершенно понятно. И это даже двойное единение: Парцифаль побеждает своего противника, Гавана (который говорит ему: «во мне ты победил самого себя»), и он «узнает» своего единокровного брата Файрефиза. Теперь путешествие удается; больше речь не идет о поиске матери; теперь он сам мужчина, рыцарь, который может стать королем.

Но, конечно, эта древняя песнь полна предвещания, но как тяжел такой путь, такое свершение, когда мифические мотивы Бальдура и Локи, Зигфрида и Хагена соединяются со вторым создающим душу мифом, христианским мифом! Ведь, в данном месте я хочу лишь прикоснуться к вопросу, не видим ли мы такое же напряжение между Иоанном и Иудой Искариотом? На груди Иисуса покоится голова любимого апостола, Иоанна; а в темное и враждебное отодвинута голова того представителя другой стороны, который надеялся на власть также и в этом мире и который совершил предательство. Как все обстояло бы, если представить себе — или это просто сакральная фантазия? — что Спаситель принял Иуу Искариота, как и блудницу?

Конечно, для женщины в истории со Спасителем указан путь (как мне кажется, впервые в истории религий?): эта женщина умасливала — в образе Марии Магдалины — ноги Спасителю; и он принимает это пожертвование гетеры, которая добровольно отказывается от своей древней магической лунной силы; она вырывается из плена лунарного демонизма, принимая другой, солнечный закон, она добровольно и осознанно отказывается от поглощающей силы Земли и Луны и принимает Спасителя. «Смотрите, я дева Христова». В празаконе, в котором существует праженщина, женщина-природа, все женское хочет только кругооборота, только вечных объятий, только возврата мужчины обратно в свое вечное лоно. Это то, что Юнг называет «анима». Но если она учится подчиняться солнечному закону Божьего Сына, она отходит от идентичности с Великой Матерью-Землей, теперь у ее ног лунный диск и змея. Женщина может с любовью и осознанно подчиняться высшему и при этом не впадать в типично мужской грех: она остается связанной с аспектами матери и гетеры, с миром Земли и Луны20. Настоящая женщина никогда не согласится с тем, что отказ от телесного является чем-то высшим; руки, рот, лоно возлюбленных богов всегда имеют значение. Единственная легитимная форма вырасти из этой ее первосущности — это любовь. Жест самоотдачи для женщины является неотъемлемым, ничем не заменимым — он может только трансформироваться, как у Гризельды или Марии Магдалины, вплоть до невидимого, но только и единственно из любви. Не обязательно нужна личная любовь, это может быть самоотдача полу, где каждый мужчина является заместителем остающегося невидимым образа Бога. Что решает — в смысле древней Лунной Матери, — хочет ли она что-то получить или отдаться высшему, так это, если мы можем сказать, образ святой блудницы.

Из рассказанного здесь видно, почему мы видим Великую Мать в ее негативном, разрушительном аспекте везде там, где не имеет места эта самоотдача праженского другому полюсу и другому закону. Ставшие старыми девами — как часто из-за привязанности к родителям! — так называемые существа женского пола; ставшие только физически матерями женщины, постоянно поглощающие свое потомство; метафизические гувернантки (которые профессионально хотят дать избавление); и многие-многие виды таких существ: они все пропустили момент самоотдачи. И теперь они стали злыми (под все еще благородной маской). Конечно, они непрерывно говорят о том, что жертвуют собой. Но где и как они жертвуют собой. Зачастую они делают это, чтобы иметь возможность требовать больше; ненасытность никогда не исполненного требования самоотдачи перекрывается ненасытной алчностью, направленной на пожирание и поглощение. Такой образ действий вызывает противоречия как минимум у склонных к инстинктивному существованию людей. Аффект, который именно мужчины ощущают по отношению к этим чудовищам, это не только защита, в том числе вынужденная. Некоторые хотят подчиниться бессознательному, некоторые хотят сражаться и победить, подчинить. Но ведь победа женского состоит в том, чтобы подчиниться.