Чтение онлайн

Верно сказано: пока бьют - пота' и кричи! А по'сле кричать станешь не поверят.

Когда Хрущев, вытирая слезу, давал разрешение на "Ивана Денисовича" он ведь твёрдо уверен был, что это - про сталинские лагеря, что у _н_е_г_о таких нет.

И Твардовский, хлопоча о верховной визе, тоже искренне верил, что это - о прошлом, что это - кануло.

Да Твардовскому простительно: весь публичный столичный мир, окружавший его, тем и жил, что вот - оттепель, что вот - хватать прекратили, что вот - два очистительных съезда, что вот возвращаются люди из небытия, да много их! За красивым розовым туманом реабилитаций скрылся Архипелаг, стал невидим вовсе.

Но я-то, я!
– ведь и я поддался, а мне непростительно. Ведь и я не обманывал Твардовского! Я тоже искренне думал, что принёс рассказ - о прошлом! Уж мой ли язык забыл вкус баланды?
– я ведь клялся не забывать. Уж я ли не усвоил природы собаководов? Уж я ли, готовясь в летописцы Архипелага, не осознал, до чего он сроден и нужен государству? О себе, как ни о ком, я уверен был, что надо мною не властен этот закон:

Дело-то забывчиво, тело-то заплывчиво.

Но - заплыл. Но - влип... Но - поверил... Благодушию метрополии поверил. Благополучию своей новой жизни. И рассказам последних друзей, приехавших оттуда: мягко стало! режим послабел! выпускают, выпускают! целые зоны закрывают! энкаведешников увольняют...

Нет, - прах мы есть! Законам праха подчинены. И никакая мера горя не достаточна нам, чтоб навсегда приучиться чуять боль общую. И пока мы в себе не превзойдём праха - не будет на земле справедливых устройств - ни демократических, ни авторитарных.

Так вот неожидан оказался мне еще третий поток писем от зэков н_ы_н_е_ш_н_и_х, хотя он-то и был самый естественный, хотя его-то и должен был я ждать в первой череде.

На измятых бумажках, истирающимся карандашом, потом в конвертах случайных, надписанных уже часто вольняшками и отправленных, значит по левой - слал мне свои возражения, и даже гнев, - сегодняшний Архипелаг.

Те письма были тоже общий слитный крик. Но крик: "А мы!!??"

Ведь газетный шум вокруг повести, изворачиваясь для нужд воли и заграницы, трубился в том смысле, что: "это - было, но никогда не повторится".

И взвыли зэки: как же не повторится, когда мы сейчас сидим, и в тех же условиях?!

"Со времён Ивана Денисовича ничего не изменилось", - дружно писали они из разных мест.

"Зэк прочтет вашу книгу, и ему станет горько и обидно, что всё осталось так же".

"Что' изменилось, если остались в силе все законы 25-летнего заключения, выпущенные при Сталине?"

"Кто' же сейчас культ личности, что опять сидим ни за что?"

"Чёрная мгла закрыла нас - и нас не видят".

"Почему же остались безнаказаны такие, как Волковой?.. Они и сейчас у нас воспитателями".

"Начиная от захудалого надзирателя и кончая начальником управления, все кровно заинтересованы в существовании лагерей. Надзорсостав за любую мелочь фабрикует Постановление; оперы чернят личные дела... Мы двадцатипятилетники, - булка с маслом, и ею насыщаются те порочные, кто призваны наставлять нас добродетели. Не так ли колонизаторы выдавали индейцев и негров за неполноценных людей? Против нас восстановить общественное мнение ничего не стоит, достаточно написать статью "Человек за решёткой"...24 и завтра народ будет митинговать, чтобы нас сожгли в печах".

Верно. Ведь всё верно.

– "Ваша позиция - арьергард!" - огорошил меня Ваня Алексеев.

И от всех этих писем я, ходивший для себя в героях, увидел себя виноватым кругом: за десять лет я потерял живое чувство Архипелага.

Для н_и_х, для с_е_г_о_д_н_я_ш_н_и_х зэков моя книга была - не в книгу, и правда - не в правду, если не будет продолжения, если не будет дальше сказано еще и о _н_и_х. Чтоб сказано было - и чтоб изменилось! Если слово не о деле и не вызовет дела - так и на что оно? ночной лай собак на деревне?

(Я рассуждение это хотел бы посвятить нашим модернистам: вот так наш народ привык понимать литературу. И нескоро отвыкнет. И надо ли отвыкать?)

И очнулся я. И сквозь розовые благовония реабилитаций различил прежнюю скальную громаду Архипелага, его серые контуры в вышках.

Состояние нашего общества хорошо описывается физическим полем. Все силовые линии этого поля направлены от свободы к тирании. Эти линии очень устойчивы, они врезались, они вкаменились, их почти невозможно взвихрить, сбить, завернуть. Всякий внесённый заряд или масса легко сдуваются в сторону тирании, но к свободе им пробиться - невозможно. Надо запрячь десять тысяч волов.

Теперь-то, после того как книга моя открыто объявлена вредной, напечатание её признано ошибкой ("последствия волюнтаризма в литературе"), изымается она уже и из вольных библиотек, - упоминание одного имени Ивана Денисовича или моего стало на Архипелаге непоправимой крамолой. Но тогда-то! тогда - когда Хрущев жал мне руку и под аплодисменты представлял тем трём сотням, кто считал себя элитой искусства, когда в Москве мне делали "большую прессу" и корреспонденты томились у моего гостиничного номера, когда открыто было объявлено, что партия и правительство поддерживают такие книги, когда Военная Коллегия Верховного Суда гордилась, что меня реабилитировала (как сейчас, наверно, раскаивается) и юристы-полковники заявляли с её трибуны, что книгу эту в лагерях должны читать!
– тогда-то немые, безгласные, ненаименованные силы поля невидимо упёрлись - и книга остановилась!! Тогда остановилась! И в редкий лагерь она попала законно, так, чтоб её брали читать из библиотеки КВЧ. Из библиотек её изъяли. Изымали её из бандеролей, приходивших кому-то с воли. Тайком, под полой, приносили её вольняшки, брали с зэков по 5 рублей, а то будто и по 20 (это - хрущёвскими рублями! и это с зэков! но зная бессовестность прилагерного мира, не удивишься). Зэки проносили её в лагерь через шмон, как нож; днём прятали, а читали по ночам. В каком-то североуральском лагере для долговечности сделали ей металлический переплёт.

Да что говорить о зэках, если и на сам прилагерный мир распространялся тот же немой, но всеми принятый запрет! На станции Вис Северной железной дороги вольная Мария Асеева написала в "Лит. газету" одобрительный отзыв на повесть -и то ли в ящик почтовый бросила, то ли неосторожно оставила на столе, - но через 5 часов после написания отзыва секретарь парторганизации В. Г. Шишкин обвинял её в политической провокации (и слова-то находят!) - и тут же она была арестована.25

В Тираспольской ИТК-2 заключённый скульптор Г. Недов в своей придурочной мастерской лепил фигуру заключённого (фот. 10), сперва из пластилина. Начальник режима капитан Солодянкин обнаружил: "Да ты заключённого делаешь? Кто дал тебе право? Это - контрреволюция!" Схватил фигурку за ноги, разодрал и на пол швырнул половинки: "Начитался каких-то Иван Денисовичей!" (Но дальше не растоптал, и Недов половинки спрятал.) По жалобе Солодянкина Недов был вызван к начальнику лагеря Бакееву, но за это время успел в КВЧ раздобыть несколько газет. "Мы тебя судить будем! Ты настраиваешь людей против советской власти!" - загремел Бакаев. (А понимают, чего стоит вид зэка!) "Разрешите сказать, гражданин начальник... Вот Никита Сергеевич говорит... Вот товарищ Ильичёв..." - "Да он с нами как с равными разговаривает!" - ахнул Бакаев.
– Лишь через полгода Недов отважился снова достать те половинки, склеил их, отлил в баббите и через вольного отправил фигуру за зону.

* Фото 10. Скульптура Недова

Начались по ИТК-2 поиски повести. Был общий генеральный шмон в жилой зоне. Не нашли. Как-то Недов решил им отомстить: с "Гранит не плавится" Тевекеляна устроился вечером, будто от комнаты загородясь (при стукачах ребят просил прикрыть), а чтоб в окно было видно. Быстро стукнули. Вбежали трое надзирателей (а четвёртый извне через окно смотрел, кому он передаст). Овладели! Унесли в надзирательскую, спрятали в сейф. Надзиратель Чижик, руки в боки, с огромной связкой ключей: "Нашли книгу! Ну, теперь тебя посадят!" Но утром офицер посмотрел: "Эх, дураки!.. Верните".

Так читали зэки книгу, "одобренную партией и правительством"!..

В заявлении советского правительства от декабря 1964 года говорится: "Виновники чудовищных злодеяний ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах не должны избежать справедливого возмездия... Ни с чем не сравнимы злодеяния фашистских убийц, стремившихся уничтожить целые народы".

Это - к тому, чтобы в ФРГ не разрешить применять сроков давности по прошествии двадцати лет.

Только вот с_а_м_и_х _с_е_б_я судить не хочется, хотя бы и "стремились уничтожить целые народы".