Чтение онлайн

Так и всё существование Архипелага: большую часть времени оно замалчивалось, когда же что-нибудь о нём писали - то лгали: во времена ли великих Каналов или о разгрузочных комиссиях 1956-го года.

Да с комиссиями этими даже и без газетного наговора, без внешней необходимости, мы сами способствовали, чтобы сентиментально прилгать тут. Ведь как же не растрогаться: мы привыкли к тому, что даже адвокат нападает на нас, а тут прокурор - и нас защищает! Мы истомились по воле, мы чувствуем - там какая-то новая жизнь начинается, мы это видим и по лагерным изменениям - и вдруг чудодейственная полновластная комиссия, поговорив с каждым пять-десять минут, вручает ему железнодорожный билет и паспорт (кому-то - и с московской пропиской)! Да что же, кроме хвалы, может вырваться из нашей истощённой, вечно-простуженной хрипящей арестантской груди?

Но если чуть приподняться над нашей колотящейся радостью, бегущей упихивает тряпки в дорожный мешок, - таково ли должно было быть окончание сталинских злодеяний? Не должна ли была бы эта комиссия выйти перед общим строем, снять шапки и сказать:

– Братья! Мы присланы Верховным Советом просить у вас прощения. Годами и десятилетиями вы томились тут, не виновные ни в чём, а мы собирались в торжественных залах под хрустальными люстрами и ни разу о вас не вспомнили. Мы покорно утверждали все бесчеловечные указы Людоеда, мы - соучастники его убийств. Примите же наше позднее раскаяние, если можете. Ворота - открыты, и вы - свободны. Вон, на площадке, садятся самолёты с лекарствами, продуктами и тёплой одеждой для вас. В самолётах - врачи.

В обоих случаях - освобождение, да не так оно подано, да не в том его смысл. Разгрузочная комиссия - это аккуратный дворник, который идёт по сталинским блевотинам и тщательно убирает их, только всего. Здесь не закладываются новые нравственные основы общественной жизни.

Я привожу дальше суждение А. Скрипниковой, с которым я вполне согласен. Заключённые по одиночке (опять разобщённые!) вызываются на комиссию в кабинет. Несколько вопросов о сути его судебного дела. Они заданы доброжелательно, вполне любезно, но они клонятся к тому, что заключённый должен признать свою вину (не Верховный Совет, а опять-таки несчастный заключённый!) Он должен помолчать, он должен голову склонить, он должен попасть в положение прощённого, а не прощающего! То есть, маня свободой, от него добиваются теперь того, чего раньше не могли вырвать и пытками. Зачем это? Это важно: он должен вернуться на волю робким! А заодно протоколы комиссии представят Истории, что сидели-то в основном виноватые, что уже таких-то зверских беззаконий и не было, как разрисовывают. (Может быть, и финансовый был расчётец: не будет реабилитации - не будет реабилитационной компенсации.6 Такое истолкование освобождения не взрывало и самой системы лагерей, не создавало помех новым поступлениям (которые не пресекались и в 1956-57-м), никаких не получалось обязательств, что их тоже освободят.

А тех, кто перед комиссией по непонятной гордости отказывался признать себя виновным? Тех оставляли сидеть. Не очень было их и мало. (Женщин, не раскаявшихся в Дубровлаге в 1956 году, собрали и отправили в Кемеровские лагеря.)

Скрипникова рассказывает о таком случае. Одна западная украинка имела 10 лет за мужа-бендеровца, от неё потребовали теперь признать, что сидит за мужа-бандита. "Ни, нэ скажу".
– "Скажи, на свободу пойдешь!" - "Ни, нэ скажу. Вин - нэ який не бандит, вин - ОУНовец".
– "Ну, а не хочешь сиди!" (председатель комиссии - Соловьёв).
– Прошло всего несколько дней, и к ней пришёл на свидание едущий с севера муж. У него было 25 лет, он легко признал себя бандитом и помилован. Он не оценил жениной стойкости, а накинулся на неё с упрёками: "Та казала б, шо я - дьявол с хвостом, шо копыта у меня бачила. А яка мини теперь справа с хозяйством та детьми?"

Напомним, что и Скрипникова отказалась признать себя виновной, и осталась еще три года сидеть.

Так даже эра свободы пришла на Архипелаг в прокурорской мантии.

Но всё же не пуст был переполох Практических Работников: небывалое сочетание звёзд сошлось на небе Архипелага в 1955-56 годах. Это были его роковые годы и могли бы стать его последние годы!

Если бы люди, облечённые высшей властью и отягченные полнотой информации о своей стране, еще были бы пронизаны и пропитаны ну хотя бы только своим же Учением, но безраздельно, без "личного сектора", бескорыстно - когда же, как не в эти годы было им оглянуться, и ужаснуться, и зарыдать? Кто ж пропустит в "царство коммунизма" с этим кровавым мешком за спиной? Он весь сочится, он пятнает багрово всю спину! Политических распустили - а бытовиков миллионы кто же напек? Не производственные ли отношения? не среда ли? Не мы ли сами?.. Не вы ли?

Так к свиньям собачьим надо было отбросить космическую программу! Отложить попечение о морском флоте Сукарно и гвардии Квамо Нкрумы! Хотя бы сесть да затылок почесать: как же нам быть? Почему наши лучшие в мире законы отвергаются миллионами наших граждан? Что заставляет их лезть в это гибельное ярмо, и чем невыносимее ярмо - тем еще гуще лезут? Да как, чтобы этот поток иссяк? Да может законы наши - не те, что надо? (А тут бы не обошлось подумать о школе задёрганной, о деревне запущенной, и о многом том, что называется просто несправедливостью без всяких классовых категорий.) Да тех, уже попавших, как нам к жизни вернуть?
– не дешёвым размахом ворошиловской амнистии, а душевным разбором каждого павшего - и дела его, и личности.

Ну, кончать Архипелаг - надо или нет? Или он - навеки? Сорок лет он гнил в нашем теле - хватит?

Нет, оказывается! Нет, не хватит! Мозговые извилины напрягать - лень, а в душе и вовсе ничего не отзванивает. Пусть Архипелаг еще на сорок лет останется, а мы займёмся Асуанской плотиной и воссоединением арабов!

Историкам, привлечённым к 10-летнему царствованию Никиты Хрущёва, когда вдруг как бы перестали действовать некие физические законы, к которым мы привыкли; когда предметы стали на диво двигаться против сил поля и против сил тяжести, - нельзя будет не поразиться, как много возможностей на короткое время сошлось в этих руках, и как возможности эти использовались лишь как бы в игру, в шутку, а потом покидались беспечно. Удостоенный первой после Сталина силы в нашей истории - уже ослабленной, но еще огромной, он пользовался ею как тот крыловский Мишка на поляне, перекатывая чурбан без цели и пользы. Дано ему было втрое и впятеро твёрже и дальше прочертить освобождение страны - он покинул это как забаву, не понимая своей задачи, покинул для космоса, для кукурузы, для кубинских ракет, берлинских ультиматумов, для преследования церкви, для разделения обкомов, для борьбы с абстракционистами.

Ничего никогда он не доводил до конца - и меньше всего дело свободы! Нужно было натравить его на интеллигенцию?
– ничего не было проще. Нужно было его руками, разгромившими сталинские лагеря - лагеря же теперь и укрепить?
– это было легко достигнуто! И - когда?

В 1956 году - году XX съезда - уже были изданы первые ограничительные распоряжения по лагерному режиму! Они продолжены в 1957 году - году прихода Хрущева к полной безраздельной власти.

Но сословие Практических Работников еще не было удовлетворено. И, чуя победу, оно шло в контратаку: так жить нельзя! Лагерная система - опора советской власти, а она гибнет!

Главное воздействие, конечно, велось негласно - там где-то за банкетным столом, в салоне самолёта и на лодочной дачной прогулке, но и наружу эти действия иногда прорывались - то выступлением Б. И. Самсонова на Сессии Верховного Совета (декабрь 1958 года): заключённые де живут слишком хорошо, они довольны (!) питанием (а должны быть постоянно недовольны...), с ними слишком хорошо обращаются. (И в парламенте, не признавшем свою прежнюю вину, никто, конечно, Самсонову не отповедал.) То - статьёю о "человеке за решёткой" (1960 г.).

И поддавшись этому давлению; ни во что не вникнув; не задумавшись, что не увеличилась же преступность за эти пять лет (а если увеличилась, то надо искать причин в государственной системе); не соотнеся эти новые меры со своею же верой в торжественное наступление коммунизма; не изучив дела в подробностях, не посмотрев своими глазами, - этот проведший "всю жизнь в дороге" царь легко подписал наряд на гвозди, быстро сколотившие эшафот в его прежней форме и прочности.

И всё это произошло в тот самый 1961-й год, когда Никита сделал еще один последний лебединый порыв вырвать телегу свободы в облака. Именно в 1961-м году - году XXII съезда - был издан указ о смертной казни в лагерях "за террор против исправившихся (то бишь, против стукачей) и против надзорсостава" (да его и не было никогда!) и утверждены были пленумом Верховного Суда (июнь 1961) четыре лагерных режима - теперь уже не сталинских, а хрущёвских.

Всходя на трибуну съезда для новой атаки против сталинской тюремной тирании, Никита только-только что попустил завинтить и свою системку не хуже. И всё это искренне казалось ему уместимым и согласуемым!..

Лагеря сегодня - это и есть те лагеря, как утвердила их партия перед XXII съездом. С тех пор 6 лет такими они и стоят.

Не режимом отличаются они от сталинских лагерей, а только составом заключённых: нет многомиллионной Пятьдесят Восьмой. Но так же сидят миллионы, и так же многие - беспомощные жертвы неправосудия: заметены сюда лишь только б стояла и кормилась система.