Чтение онлайн

Мы с Ундуском воспротивились категорически. поскольку ничего другого не оставалось, отправили шифрограмму командующему Балтийским флотом с просьбой прислать судно с меньшей осадкой для того, чтобы воспользоваться им для вывоза высылаемых.

Я не был основным организатором подготовки высылки, определявшим, кого высылать, и осуществлявшим все практические шаги по ее организации. Это дело было поручено Госбезопасности, и никаких людей со стороны к нему не подпускали. в действительности Госбезопасность ни в коей мере не могла допустить какого бы то ни было контроля, даже партийного, над их действиями. они, как жена Цезаря, должны были быть вне подозрений.

Мой разговор с николаем каротаммом на эту тему, пожалуй, самое важное во всем этом деле.

на следующий день, как только высылаемые были отправлены, я прилетел на самолете с Хийумаа в Таллин и сразу же бросился к каротамму. влетел в его кабинет, и первый вопрос, который я ему задал, был такой: «получили ли вы наши шифрограммы?» поскольку посылка шифрограмм осуществлялась через органы Госбезопасности, то у нас с Ундуском родилось подозрение, что они просто наши шифрограммы каротамму не передали, потому что это была жалоба на них. Каротамм помолчал, потом говорит: «Да, получил». Я говорю ему: «Мы с Ундуском как-то могли бы понять, что у Вас просто не было сил и средств для вмешательства, чтобы заставить органы с этими документами нас ознакомить. но нам совершенно не понятно, почему Вы нам не ответили? В какое положение Вы нас поставили! Мы же всю эту неделю не знали, что делать!»

Каротамм посидел несколько секунд. Потом встал из-за своего письменного стола, — а кабинет у него был огромный—перешел в самый дальний угол, остановился у окна и уставился на площадь. Долго мы так стояли. подозвал меня, положил руку на плечо, вернее, обнял, и единственный раз за долгие годы нашего общения (мы с ним встречались до этого сотни раз и потом до самой его смерти) обратился ко мне на «ты»: «Послушай, ты ведь очень молод. Я надеюсь, что перед тобой еще долгая, очень красивая и богатая жизнь. но если ты уже сейчас не поймешь, что даже первый секретарь ЦК компартии республики далеко не всегда может поступать согласно своей совести, то я за твою жизнь не дам и пяти копеек. А теперь иди».

Для людей, слабо или не достаточно глубоко знающих обстановку того времени (а это был 1949 год, расцвет сталинщины, можно сказать), не очень понятно, почему я придаю такое огромное значение этому эпизоду. но дело в том, что — если исходить из реального положения дел того времени—сказав мне такую вещь, Каротамм поставил себя под угрозу неизбежного расстрела, если бы я капнул куда следует. Само собой, я был бы расстрелян тоже. Но то, что первый секретарь Центрального комитета партии какому-то мальчишке-сопляку сказал такую вещь—это, конечно, характеризует Каротамма с совершенно исключительной стороны.

—Фантастика!

—Правильно! А вы еще спрашиваете, почему я себя так веду. А я именно потому так и веду, что такой фантастики навидался за свою жизнь...

Умный он был все же человек. Очень умный и интересный. И каротамма, и Хендрика Аллика я считаю коммунистами старой закалки, которые в Советском Союзе были истреблены во второй половине тридцатых годов. Это были люди, которые по любому вопросу руководствовались своими внутренними убеждениями. Это их полностью объединяло, хотя они и были разные.

первый раз каротамм поразил меня тогда, когда он нам сообщал о самоубийстве председателя президиума верховного Совета ЭССР Йоханнеса вареса. Это было в 1947 году. Меня срочно вызвали утром в Цк, там были собраны руководители ведомств. нас решили быстренько созвать, чтобы сообщить о самоубийстве вареса ночью—для того, чтобы избежать толкований. версия каротамма заключалась в том, что варес был на медицинском обследовании, которое якобы установило у него рак в начальной стадии. поскольку рак неизлечим, то варес предпочел уйти из жизни сам.

Я поехал, созвал бюро Цк комсомола. и вдруг новый звонок—срочно обратно к каротамму. приехал. он говорит: «вы еще не успели рассказать? очень хорошо. Дело в том, что я доложил об этом в Цк вкп(б), и мне категорически запретили разглашать факт самоубийства вареса и дали категорическое указание ссылаться на скоропостижную смерть. Хотя я принципиально не согласен с этим указанием, я как коммунист, опираясь на обязательность вышестоящих решений, буду ему следовать и призываю вас последовать моему примеру». Я не знаю, нашелся бы в этой обстановке еще один секретарь Цк союзной республики или обкома, который мог бы сказать такую вещь...

последняя моя встреча с каротаммом состоялась перед его смертью. он приезжал из Москвы, и мы часа три ходили по таллинским улицам. С чего-то его занесло на воспоминания о мартовском пленуме, когда его освободили от должности. он сказал: «Теперь я рад, что меня тогда сняли. Если бы не сняли—неизбежно у меня на совести была бы смерть моих товарищей».

«Не пора ли с этим Мери кончать?»

Проблемы с Госбезопасностью. Следствие.

Эстонское дело

—За что Вас лишили звезды Героя и всех орденов?

—Все началось с того совершенно нелепого положения, которое создалось с момента присуждения мне звания Героя Советского Союза. Вы те времена не помните, но по литературе обязаны их знать: о всеобщей подозрительности, которая существовала в советских условиях, в особенности начиная с 30-х годов. В любом подозревали контрреволюционера. Я не дворянин, в Эстонии вообще их не существовало, но ведь одной принадлежности к дворянству хватало для того, чтобы человека посадить лет на 8-10! Достаточно было просто шапочного знакомства с иностранцем, чтобы гарантировать себе обвинение в шпионаже и получить 20 лет без права переписки, то есть расстрел.

А у меня было ВСЕ в моей биографии! Обучение в белоэмигрантской гимназии. Знакомство с десятками иностранцев. Пребывание за границей, во многих странах. И сделать такого человека первым секретарем ЦК комсомола Эстонии—уже этот факт был единственным и неповторимым во всей истории комсомола! поэтому я прекрасно понимал, что все это так просто с рук не сойдет. Рано или поздно, но эти вопросы поднимут.

А тут я засобачился значительно сильнее, чем это было позволительно, с Госбезопасностью. Ради Бога, не посчитайте только, что я с колыбельного возраста против нее боролся! Госбезопасность была необходима в том положении, в котором находилась страна в 20-е, 30-е, 40-е и последующие годы. Это было абсо-

лютно оправданно, я нисколько в этом не сомневаюсь, потому что врагов у страны—и внутренних, и внешних— было огромное количество, и борьба с ними была необходима. особое положение и абсолютная засекреченность органов Госбезопасности были вполне объяснимы. но это, естественно, давало и положительные, и отрицательные результаты. Засекреченность приводила к практически абсолютной бесконтрольности действий.

Любая бесконтрольность порождает ощущение безнаказанности. поэтому наряду с работниками Госбезопасности, жизнь, деятельность и поведение которых может служить образцом—неизбежно в этих условиях появлялись в противовес и другие. нигде не было столько сволочи, столько карьеристов, столько, по сути, преступников, как в этой системе... Зная о могуществе этих органов, люди предпочитали молча отходить в сторону.