Чтение онлайн

А у меня это как-то не получалось, поэтому возникали конфликты. в особенности, когда я работал первым секретарем Цк комсомола Эстонии. а тут зимой 1945 года меня избрали депутатом верховного Совета СССР, да еще в Совет Союза, куда избиралось вообще по всей Эстонии только четыре человека, а именно: первый секретарь Цк партии николай каротамм, председатель правительства Арнольд веймер, председатель президиума верховного Совета Йоханнес варес и я, секретарь Цк комсомола. поэтому я чувствовал ответственность. Я никогда не осторожничал, руководствовался своей собственной головой. Спорил, отстаивал свое мнение, поэтому понимал, что рано или поздно что-то должно случиться.

помню одно из первых заседаний бюро Цк комсомола летом 1945 года, на котором утверждались решения о восстановлении в комсомоле тех, кто отсеялся в годы немецкой оккупации, когда комсомольской организации не существовало. Разбирались, кто из них вел себя во время оккупации таким образом, что его можно восстановить в комсомоле, а кто должен отсеяться. Это было одно из первых заседаний, на котором я присутствовал в качестве первого секретаря. Иу, а поскольку нужно было показать свою активность, иногда кандидатам на восстановление задавали самые дурацкие вопросы.

—Например?

—одним из любимых был вопрос о высшем органе государственной власти. в частности, об этом спросили одну девчонку из Тарту. она такими овечьими глазами посмотрела на спрашивающего и говорит: «Госбезопасность». на нее обрушились: провокационное заявление, ни в коем случае восстанавливать в комсомоле нельзя! Я послушал-послушал выступления членов бюро и говорю: «подождите, товарищи. Я оцениваю этот ответ прямо противоположно вашей оценке. по-моему, он как раз свидетельствует не об испорченности человека, а о громадной наивности. Я не вижу никаких признаков политического несоответствия требованиям, которые предъявляются к комсомольцу. С моей точки зрения никто из тех, кого мы восстанавливали, не заслуживает более высокой оценки, чем она. вот именно такие люди и нужны в комсомоле. Что касается политического опыта и разума—наберется. а тут совесть. Это просто предельно наивное отражение действительности». Я думаю, что об этой моей речи в нужное ведомство уже кто-то стукнул, потому что с самого начала я почувствовал весьма солидное недоверие со стороны органов.

Два раза, по меньшей мере, я вступал с ними в серьезный конфликт, когда приходилось подключать первого секретаря Цк партии каротамма. и оба раза он решительно вставал на мою сторону.

первый случай был в 1946-м году, когда ко мне в кабинет заявился один сотрудник Госбезопасности и сообщил, что его направили с поручением просмотреть весь состав работников Цк комсомола для того, чтобы подобрать среди них кандидатуры стукачей. Сказано было, конечно, по-другому — «агентуру». Я к этому времени не был таким дураком, чтобы сразу же выставить его за дверь. попросил выдать ему все документы, посадил в комнату, где других нет, чтобы он с ними знакомился.

Как только он вышел, позвонил первому секретарю ЦК партии: «С какого времени Госбезопасность набирает агентуру среди руководящих работников ЦК комсомола?» Каротамм меня выслушал и говорит: «Никуда не уходите, оставайтесь у телефона». Через пять минут звонок от председателя Госбезопасности: «Мне звонил Каротамм, в чем там дело?» Я рассказываю: так и так. Он говорит: «У тебя кабинет на втором этаже? Так вот, возьми этого му.. .ка за шиворот и спусти его с лестницы вниз. Пусть он явится к нам сюда, а мы с ним разберемся». Тогда Госбезопасность республики возглавлял Борис Кумм. Фактически он Госбезопасностью не руководил, всем управляли его заместители, присланные из Москвы и прошедшие школу 30-х годов. А Кумм был настоящим коммунистом, так что он, конечно, возмутился. Разумеется, я не стал того посланца спускать с лестницы, потому что это не метод воспитания. но сказал ему: «Дорогой мой, ты свою деятельность здесь закончил, сдай все документы. А что касается объяснений, то ты получишь их от своих хозяев. Топай!»

Второй случай был серьезнее. Я жил тогда в городе в квартире на втором этаже. А квартиры на третьем и четвертом занимали довольно высокие чины Госбезопасности, присланные из Москвы в помощь. Один—полковник, а второй—подполковник. Жили они на положении холостяков. Мать и жена меня штурмовали: «Что за безобразие?! Вечные пьянки и рев, по лестничной клетке таскается какое-то бабье». Я отмахивался: мол, не хватает мне еще возиться с воспитанием полковников Госбезопасности, приехавших из Москвы...

Один раз ночью, во втором часу, прихожу домой. У нас режим работы был не восьмичасовой, а до часу-двух ежедневно. правда, на работе мы появлялись не с девяти, а где-то с одиннадцати, выспавшись. Дело было зимой. поднимаюсь и вижу, что на лестничной площадке между первым и вторым этажами на подоконнике у окна сидит какая-то деваха, голышом, только солдатская шинель наброшена на плечи, и ревмя ревет. Я спрашиваю: «Что Вы здесь делаете?» Выясняется, что эти полковники затащили ее на какую-то попойку, кого-то чем-то она не удовлетворила, и в порядке меры воспитания ее выставили на мороз...

на следующее утро я звоню каротамму. описываю всю эту ситуацию. он говорит: «Спасибо. Ясно». прихожу вечером домой. встречает мать и радостно говорит: «ой, как хорошо! избавились мы от них. в два часа дня подъехали пустые грузовики с солдатиками и вывезли обоих из этих квартир». Так что в тот же день, благодаря вмешательству каротамма, дом был от них очищен. Это было в конце 1946-го, а может, в начале 1947-го года.

но это еще не все. Был у меня в Эстонии после возращения из Югославии один дружок по имени Ярослав изба, его все звали Тапик. отец у него был чех, живший в России, мать—гранд-дама вера Сократовна, урожденная графиня Урусова, проживала в Югославии. отсюда и возникло наше знакомство. Тапик был на два года младше меня. порядочный, хороший парень, но лоботряс. Семья его во время оккупации уехала в Чехословакию. а сам Тапик принял советское гражданство, пошел в красную Армию. Был танкистом, дослужился до звания старшего лейтенанта. потом потерял документы, влип в дурацкую историю, попал в штрафную роту, был ранен, а это все снимало—ему возвратили звание и ордена.

Где-то в 1946-м году его демобилизовали, и он появился у меня в квартире. Я его, конечно, хорошо встретил, потому что для меня определяющим было то, что он, уничтожив свои чешские документы, добровольно пошел в красную Армию и сражался с немцами. все остальное отступало на второй план. к родственникам в Чехословакию он уезжать отказался, сказав, что его родина— Советский Союз. одним словом, я восстановил с ним товарищеские отношения, иногда даже в воскресенье брал его с собой за грибами. парень как парень, старый друг—я устроил его на работу кладовщиком в министерство лесного хозяйства.

в феврале 1947 года проводилась первая после окончания войны денежная реформа. Условия были такие: с частных рук за 10 рублей давали 1 рубль, а что касается государственных денег—в кассе, на складе и так далее,—то их обменивали рубль на рубль.

весной 1947-го ко мне на работу пришел какой-то адвокат и говорит: «вы знаете Ярослава избу? он арестован». Я говорю: «нет, в первый раз слышу, а в чем дело?» Тапика арестовали по подозрению в махинациях при обмене денег во время денежной реформы. версия адвоката была такова, что Тапик обменял пять тысяч рублей как деньги, принадлежащие складу. поскольку это были якобы государственные деньги, то он обменивал их рубль на рубль. А позже выяснилось, что это были не государственные, а его—Тапика—деньги. Хотя сам Тапик утверждал, что эти пять тысяч рублей принадлежали не ему, а заместителю министра лесной промышленности, который и заставил Тапика обменять их как складские деньги. Я выслушал все это и говорю: «Я ничего не знаю, но одно я могу полностью гарантировать—никаких денег Тапика в этом обмене не участвовало. Я даю полную гарантию, что Тапик изба—это человек, у которого к моменту обмена не только пяти тысяч, но и пятидесяти рублей своих денег быть не могло. по своему безалаберному характеру он полученной зарплатой рассчитывался с долгами, которые у него образовывались в течение месяца. и через три дня после получения зарплаты у него опять ни копейки не оставалось. в течение месяца он мог жить только на деньги, перехваченные у кого-нибудь. ну, характер у него такой. поэтому совершенно исключается, что это были его деньги».

как только этот адвокат ушел, я немедленно позвонил каротамму и доложил ему, что среди моих знакомых оказался человек, который арестован. каротамм у меня спрашивает: «а вы что будете делать?» Я отвечаю: «ничего». А он как набросился на меня: «нет, я не об этом. вы располагаете информацией, что у нас, оказывается, имеется замминистра, который произвел такую денежную махинацию. как вы можете так формально относиться? Тем более, что вы являетесь депутатом верховного Совета!» Отругал меня Каротамм по первое число, а потом говорит: «идите немедленно к прокурору республики, передайте ему эту информацию, и пусть он немедленно вмешивается в вопрос этого замминистра. Это вопрос чистоты нашей администрации».