Чтение онлайн

– Это невозможно.

– Возможно всё, новые данные, много новых данных. Вы - первая группа, но не последняя. Ну хорошо... вы - не первая группа. Будет еше много других. И тогда я смогу понять мотивы любых поступков.

– И все же, это невозможно.

– Но почему?

– Я мог бы ответить - "потому" и этого было бы достаточно. И вы бы это поняли без меня, если бы не ваша мания.

– О чем вы, черт побери?!

– Вы пытаетесь стать Воннелом и человеком. И человеком и надчеловеком и сверхчеловеком. Но главное тут то, что вы и так достаточно человечны. Как человеку вам кажется что вы стали умнее от того что стали потреблять другое, не то что раньше, и возвращаясь к предыдущим картинам думаете - как же я мог смотреть, слушать, нюхать такую пошлость. Такое уже случалось с людьми. На самом деле вы просто приняли новую эстетику, и считаете ее единственно верной. Проблема в том, что человек не может как правило одновременно принимать две и более эстетики, как и жить в двух мирах. И более.

И не только человек.

– Но почему вы так уверены?

– Потому что это так. Потому что это - аксиома, ограничение мироздания - как скорость света и запрет Паули. Нельзя, невозможно подняться над, понять сущность всех мотивов всех явлений. Никто этого не может. Ну, или...

– Или почти никто, - добавил художник.

– Именно так?
– спросил Бишоп.

– Именно так, - ответил Ден.

А потом стало очень тихо. Светало. За окном стало подниматься новое солце - седьмое и последнее за эти сутки.

Наконец, пентател подошел к Воннелу и протянул к нему сразу левую клешню и правое щупальце:

– Сдается мне, это и была развязка.

– Еще нет, - сказад Ден и был прав.

Воннел посмотрел на него и потерял сознание.

Нет, не потерял. Скорее, оно вышло, отправилось прогуляться и немного заблудилось. По пути он видел много странного, и однажды его чуть не повесили за то что он не пятнадцать.

Потом он завис в темноте. Такой темной, что рядом с ней окраина вселенной показалась бы чудесным рассветом на Меркуии.

Как-то он понял, что они тут вдвоем.

– Лингвистический аппарат слаб, слов мало, смыслы ограничены словами и субъективным пониманием. Познаваем ли истинный мир? Нет. Потому что его аппарат - апарат живой частички этого мира. Но открывая для себя все возможные аппараты, допуская верность всех представлений, мы отказываемся от языка и идем уже чувствами, и верны только они, потому что свободны от языка. И во тогда приходит более ли менее истинное понимание. Вы, люди, думаете например, что все слова в иностранном языке - сплошные омонимы, и у каждого слова много значений. На самом же деле язык как плохо откалиброванное орудие делает выстрел за выстрелом так ни разу и не попав в цель.

Но это лишь дополнительная деталь. А так все дело в эстетике. Пространство и время - эстетические категории. Переход от ньютоновской к эйнштейновской физике - суть изменение эстетики. И любой подобный скачок происходит когда ученый смотрит и думает, что старая шутка как-то уже устарела...

– Причем тут шутка.

– ...мир меняется. Сегодня все верят в гравитационную модель и построение кинокадра на базе театральной мизансцены, а завтра приходят два каменных лба и все ставят с ног на голову.

– И все же. Причем тут шутка.

– А шутка. Ах да. Чувство юмора - это то, что меняется быстрее всего. Несколько раз за одно поколение. Е

Я столкнулся с первой шуткой вашей расы, когда молодой вождь размозжил голову старого шамана, пока тот спал, и та смешно чмокнула.

– Теперь и чувство юмора виновато.

– И оно тоже.

– Итак, вселенная не познаваема в рамках нашей доктрины. Почему? Что мешает? Не абстрактное.

– Да, всё.

– Например. Приведи пример.

– Да хотя бы ваш принцип неорпеделенности. Если Вселенная познаваема, то не тобой. А все, что тобой познаваемо, это точно не Вселенная. А тобой Вселенная точно не познаваема. Такие дела.

Мимо проплыла синяя рыба. Посмотрела на Воннела и загадала желание. У синих рыб было принято загадывать желание, проплывая мимо воннелов.

– И вот это есть та самая эстетическая категория. А какие еще?

– Да хоть звезды. Это не обязательно водородные шары.

– Мы должны изменить категории, чтобы понять какая из них истинна! Я понял! В контексте музыки, кино и до более простых проявлений вроде звезд.

– Нет. Вы должны отказаться от всех категорий вообще. В том числе о категории "простое".

– Потому что они все ложны.

– Напротив, верны все.

– Как так?

– Они не противоречивы, в рамках каждой вы спокойно себе существуете. Вы видите и понимаете мир всегда верно. Как мышь на мусорке, как актер с отсталой планеты. Ваш мир непротиворечив до тех самых пор, пока вы не сталкиваетесь с чужим непротиворечивым миром и вот тогда у вас есть два варианта, вернуться в свой удобный домашний халат и засаленные тапочки, либо пробить эту стену головой и идти дальше. Будет больно... И да, главное тут помнить, что все правы, все решения верны и любой из сконструированных миров реален. Важно принять их все.

– Я постараюсь. Я смогу.

– Черта с два.

– Нет.

– Да. Вспомнил, есть еще третий вариант, поставить у стены свой любимый диван, сесть и до хрипоты ругаться с тем, кто по другую сторону.

– Нет. Я смогу.

– Ладно. Можешь попробовать и успокоиться.

Воннел поднял руки к лицу и долго водил по нему, ища края. Они где-то здесь, где-то рядом. Важно лишь знать, нет - понимать абсолютно точно, что все это бред, что все это не настоящее - понарошку. Лишь детская игра. Что нет никакого...

Он нащупал края маски, и усердно, спокойно, уверенно начал ее отдирать.

Что нет никакого двадцать седьмого века. Что не может он быть так сильно похож на век девятнадцатый, и особенно, двадцатый. Что еще впереди время красоты человеческих органов и прозрачной лазуривой кожи, уход людей в кибермир, войны смертных с бессмертными, люди - свет, бывшие люди - чистый разум, и что это наступило давно, может в двадцать первом или двадцать втором. И что все что было, все что он раньше знал - чудовища добрые или злые, вылезшие из его больного разума, когда он забыл запереть дверь. Что может быть все, и все допустимо и можно будет сделать исключение разве что для одного - для стержня, который не позволит, не допустит падения в бездну. Потому что когда поднимется над толпой новое многоязычное "Хайль", я вспоминаю старого уборщика Дена и его друга Доктора Воннела.

Жизнь высшая ценность, от этого и будем отталкиваться.

Эпилог

Черное пятно в небе вырастает, превращается в звездолет "Рамзес". Замедляя скорость, он вскоре зависает над плато, вырастающем из океана жидкого кремния. Рядом стоит знакомый замок-отель-усадебный-дом. Из звездолета выходит Нина. На ней скафандр.

Она идет к парадному входу. Поднимается по ступеням, стучится в дверь.

Та открывается, Нина заглядывает внутрь. Никого. Дверь открылась сама.