Чтение онлайн

По согласованию с местными властями, которые не без колебаний дали согласие, сэр Томас отправил в Москву специального гонца. Им стал Эдвард Черри, один из сотрудников Московской компании, который сопровождал посла еще из Лондона. Смит выбрал его «как человека, владеющего русским языком, знакомого с настроением различных партий в стране и, благодаря своей обходительности, без труда могущего уладить все ему нужное в каждом городе; к тому же он, без сомнения, хорошо понимал всю важность данного ему поручения, которое именно он только мог исполнить с надлежащею тщательностью и быстротой». Суть данного Черри поручения осталась загадкой. Кстати, это оказалось последнее упоминание о Черри в книге. Автор не сообщил ничего об итогах его миссии и вообще вернулся ли он в Вологду. Автор также не указал сколько человек его сопровождали в «опасном» возвращении в Москву, и сколько из тех 150 сопровождавших английское посольство осталось с сэром Смитом.

В Вологде англичане оставались до шестого мая, то есть без малого 40 дней, и внимательно следили за развитием событий в Москве, «досадуя на крайне неправильное получение, и то случайных, известий, которые все были дурного содержания». Тем не менее сэр Томас решил еще более отдалиться от Москвы и спуститься вниз по реке до Холмогор. Свое решение он объяснял двояко: «как потому, что там он скорее мог получать вести, приходившие из Англии, так и для того, чтобы благополучно освободиться от опасения какой-либо невзгоды» 125 . Основанием для беспокойства английского посла по поводу «невзгоды» стали «невероятные и нелепые» слухи, распространявшиеся в народе. Английский автор «Путешествия…» утверждал, например, что «необыкновенная заботливость властей относительно предоставленного послу содержания, также как и просторные, отлично построенные ладьи, каких не помнили и старожилы», объяснялись тем, что царь Борис, переодетый в английский костюм, был в составе посольства и готовился бежать в Англию. Представляется, однако, что англичанин несколько исказил реальные причины опасений, которые вполне оправдались, когда посольство, наконец, добралось до Архангельска. Здесь отношение к англичанам переменилось радикально. «За день до нашего отплытия, – пишет автор «Путешествия…», – вследствие обиды, причиненной одним из русских английскому матросу, вышла большая суматоха, во время которой простой народ, вооружась каменьями и дубинами, напал на англичан с такою яростью, что ворота английского дома были вышиблены, жилым помещениям грозила опасность быть разграбленными, окна в доме были выбиты, а в пакгаузы насильно ворвалась толпа, причем с несколькими английскими купцами обошлись весьма круто, а иные из них даже подверглись побоям; наконец, от грозившей опасности не был свободен и сам посланник. Для отместки английские и голландские матросы высадились было со своих судов на берег с намерением открыть стрельбу, но их уговорили воздержаться, и все было мирно улажено, хотя и не без некоторого урона, главным образом со стороны русских».

Следует добавить, что погром англичан, как об этом сообщил сам Смит в письме дьяку посольского приказа А.И. Власьеву, продолжался два часа. Это была кульминация конфликта, назревавшего уже, видимо, давно. В том же письме Смит жаловался на одного из приставов, Тимофея Матвеевича, сопровождавшего английское посольство до Архангельска: «Он во многих случаях обходился со мной весьма дурно». Странное поведение пристава, официального лица, выполняющего протокольные функции, объяснить крайне сложно, если не допустить, что таково было всеобщее отношение к англичанам в тот момент. В том же письме Смит жалуется на то, что по приезде в Архангельск ему «с большим затруднением удалось получить всего один покой в доме Джона де Уэльса, между тем, как ваша милость изволили назначить мне весь означенный дом». Другие англичане не получили и этого и им пришлось почти месяц прожить на ладьях, на которых их доставили в Архангельск «к великому для посла бесчестью в глазах земляков и иных иностранцев». (Следует ли из этого заключить, что к другим иностранцам отношение было иное?) Послу также не предоставили помещение для кухни, и еду ему пришлось готовить на тех же ладьях и «носить их <блюда> оттуда по улице на виду у всего народа». В довершение Тимофей Матвеевич, по словам посла, «грозил моему служителю, состоящему при мне в переводчиках, что заставит его раскаяться, если он снова появится когда-либо в этих краях, причем осыпал его недостойной бранью».

Конечно, подобное отношение можно списать на высокомерие и спесь англичан, однако более вероятно, что здесь отразился раскол, который произошел в обществе после смерти царя Бориса и убийства молодого царя Федора Борисовича и его матери. Если отношение к Борису Годунову под влиянием слухов о его причастности к гибели царевича Дмитрия в 1591 году, а также после бедствий, обрушившихся на Россию, было, мягко говоря, прохладным, то молодого Федора и его мать царицу Марию, прославившуюся своими благодеяниями, в народе любили. Фёдор, образованный, хорошо подготовленный к царствованию, талантливый и обходительный юноша, уже в 16 лет показал высокое ораторское умение и претендовал на то, чтобы стать одним из выдающихся русских государей. Не случайно Лжедмитрий одним из важнейших условий вступления в Москву выдвигал требование физического устранения Федора. Вполне можно допустить, что слухи о причастности «иноземцев» к убийству Федора могли стать основанием для подобного, мягко говоря, странного отношения к английскому посольству и к английским купцам в Архангельске.

Обстоятельства убийства Федора до сих не удалось прояснить. Как известно, 1 июня 1605 года на Красной площади зачитали «прелестную грамоту» самозванца, который призывал горожан переходить на его сторону. Согласно разрядным записям, при большом скоплении народа выступил также Б.Я. Бельский, подтвердивший истинность «царского» происхождения Лжедмитрия. Как пишут историки, его слова послужили сигналом к мятежу: московский люд, полтора месяца назад присягнувший Федору Борисовичу, захватил царя, его мать, вдовствующую царицу Марию Григорьевну, и сестру, царевну Ксению 126 . Арестованных поместили на старом подворье Годуновых, а в Москве начался бунт. Описывая обстоятельства бунта и погромов, устроенных в Москве подпоенной толпой, автор «Путешествия…» отмечает: «…весь город был объят бунтом, и дома, погреба и канцелярии думных бояр, начиная с Годуновых, были преданы разгрому; все, что им ни попадалось, они грабили, уничтожали и крали, … тут же, на месте, предавались пьянству; начав бушевать в погребах, они оставляли сознание в кладовых с съестными припасами…, … хотя, по великому милосердию Божию, не умертвили никого из знатных лиц». И далее: «Московская чернь, без сомнения, сделала бы все возможное, чтоб этот день ни в чем не уступал парижской Варфоломеевской ночи – настолько дьявольски яростны были ее внезапные решения; но там, где никто не мог уже приказывать, вмешались некоторые из наиболее любимых в народе и влиятельных бояр…» Остановить пьяную чернь практически невозможно, но «любимые бояре» остановили, хотя и выборочно. «От разгрома, – свидетельствует автор «Путешествия…», – уцелели дома только немногих, как, например, иностранных врачей и купцов с их близкими» 127 .

Трудно представить, что во время такого «яростного» погрома не пролилась кровь. Неубедительно выглядит утверждение о том, что пьяная толпа «захватила» семью Годуновых и позволила их арестовать, а не растерзала их тут же на месте, что вполне в обычаях пьяной толпы. Сразу же возникает вопрос по поводу того, какие представители «пьяной толпы» могли доставить «захваченных» к месту их арестантского содержания? В повествовании ничего не сказано о пожарах, неизбежного следствия массовых погромов. Вызывают вопросы причины, по которым уцелели дома иностранцев? Ответить на эти вопросы непросто, но можно попытаться при условии, если допустить, что «бунт» проходил «организованно», а «любимые бояре», скорее всего, были опытными профессионалами, которые умело направляли бунт и не позволили громить дворы иностранцев. Подобная избирательность – подозрительна, поскольку весьма смахивает на подсказку. Похоже на то, что указанные профессионалы сами были иностранные подданные на русской службе.

Иностранцев на русской службе было немало, но большая часть армии находилась далеко за пределами Москвы, контролируя войско самозванца, а в столице оставался Стремянной полк или его часть, отвечавший за охрану Кремля и царского семейства. Во времена Годунова полк в составе почти двух тысяч конных стрельцов, стал полностью иностранным. Не очень полагаясь на лояльность холопов и уж тем более московского боярства, Годунов начал привлекать в службу охраны иностранных наемников. Русский историк И.Х. Гамель писал: «… рассматривая, съ Высочайшаго соизволенія, столбцы, хранящіеся въ apxивах Московской Оружейной Палаты, я нашолъ, между прочихъ, что Давидъ Гильбертъ принятъ былъ въ военную службу Афанасіемъ Ивановичемъ Влассевымъ (въ бытность послдняго за границею въ 1600 и 1601 годахъ), вмст съ капитанами Яковомъ Маржеретомъ н Робертомъ Дунбаpoм, прапорщикомъ Яковомъ Гоккомъ и новокрещенцемъ Андреемъ Летомъ» 128 . Годунов назначил Маржерета капитаном, как писал историк, кавалерийского отряда иностранных наемников, то есть того самого Стремянного полка, который охранял Кремль.

Личность Маржерета заслуживает самостоятельного рассказа, но многое, относящееся к описываемым событиям, станет понятно из дальнейшего изложения. Здесь же следует ограничиться несколькими наиболее важными характеристиками. Жак Маржерет, выходец из семьи французских гугенотов, служил французскому королю Генриху IV, участвовал в религиозных войнах. Когда во Франции водворился мир, ему стало скучно и он воевал последовательно на стороне князя Трансильвании, венгерского короля, короля польского. Его неукротимая натура авантюриста, «солдата удачи» влекла его туда, где было неспокойно и требовались профессионалы его типа. Так он оказался в Москве, и, принимая во внимание его последнее место службы и время появления в России, очевидно, что сделано это было с дальним прицелом. Вряд ли поэтому можно считать случайным то доверие, которое первый Лжедмитрий испытывал к Маржерету. Как писал сам Маржерет, «… Дмитрий для охраны своей особы учредил иноземную стражу, отряд из ста стрелков, которым я имел честь командовать, и две сотни алебардщиков, дотоле неизвестных в России» 129 . В Москве Маржерет познакомился с Джоном Мерриком, и это знакомство стало началом длительного сотрудничества. Маржерет начал оказывать услуги не только Меррику, но и английскому королю Якову I.

Вряд ли стоит сомневаться в том, что Маржерет установил в Москве связи с «польской партией» и имел отношение к неожиданной смерти Бориса Годунова. Смерть царя Бориса все изменила. Многие представители московской знати открыто радовались, ненависть к Годунову вырвалась наружу, самозванцу открыли путь в Москву. Оставалось «малое препятствие» – законный царь Федор и вдовствующая царица Мария. Обстоятельства их смерти некоторые историки 130 описывают следующим образом: «Бояре П. Басманов, В. Голицын. В. Рубец-Мосальский, дворянин М. Молчанов и дьяк А. Шерефединов подослали трех стрельцов, которые ворвались на старое подворье Годуновых, где содержались арестованные царь и вдовствующая царица. Федор Борисович оказал сопротивление, поскольку «не по младости» дал Бог ему мужество» 131 . Трудно себе представить, что трое стрельцов могли прорваться в охраняемое старое годуновское подворье. И здесь опять чувствует опытная рука Маржерета, чьи люди, скорее всего, и несли охрану арестованных как кремлевская наиболее надежная стража, состоящая из иностранцев.

Остается добавить еще несколько фактов и соображений. Помимо Стременного полка в Москве мог действовать еще отряд Черри. В логику боевых действий хартейной компании, какой была «Московская компания», такой сценарий вполне укладывается. Как явствует из уже цитировавшейся книги «Путешествие…», вместе с отрядом Черри отправился и Меррик, который, как вскоре выяснилось, оказался в столице весьма своевременно. Первым делом самозванец, как сообщил автор «Путешествия…», «уже из своего военного лагеря <еще в Туле>, превратившегося теперь в царский двор, разослал свои царские грамоты в города, местечки и селения, призывая дворян к присяге его царскому величеству, что и было повсюду безпрекословно исполнено». К числу этих посланий принадлежит и письмо, которое он написал английскому агенту в Москве, узнав <Из каких источников? > о пребывании английского посольства в пределах России и памятуя о мире и дружбе, всегда существовавших между Английскими королями и его предшественниками на престоле. Английский агент, уехавший было из Москвы к берегам Белого моря, на счастье, к этому времени, «по некоторым его личным обстоятельствам», уже возвратился, так что, явившись в Боярскую Думу, мог получить это милостивое царское послание…» 132 После длинной преамбулы Лжедмитрий писал: «… мы, вспоминая дружбу и приязнь, впервые заключенные преславным и возлюбленным родителем нашим Иваном Васильевичем со всеми христианскими государями, в особенности же с всеблагороднейшей королевой Английской, приняли наше царское решение пребывать отныне в более тесном союзе и дружбе с славным королем Иаковом, чем кто-либо из наших предшественников состоял в таковых со всеми прочими государями. С этою целию решили мы благоприятствовать английским купцам и всем его подданным больше, чем кто-либо из наших предшественников, и в виду сего мы намерены, вслед за нашим коронованием, отправить нашего посланника к его знатнейшему величеству. А затем, имеешь ты, Джон сын Вильямов, по получении настоящего нашего письма и по окончании своих торговых дел в нашем городе Архангельске, вернуться в великий и славный наш город Москву с тем, чтобы предстать пред наши светлые царские очи. В виду чего отдали мы приказ как относительно надобных для тебя ямских лошадей, так и твоего представления к нашему посольскому дьяку Афанасию Ивановичу Власьеву. Дано в нашем царском лагере. Тула, 8-го июня 7103» 133 .

Меррика приняли в Кремле со всеми почестями, полагающимися настоящему послу английского короля. Через несколько дней Джон Меррик снова был принят в Кремле, «чтоб от имени английского посла Томаса Смита сделать, согласно полученным от него инструкциям, разные представления, на удовлетворение которых и последовало полное согласие с подтверждением желания обоюдного мира и дружбы с Английским королем в виду чего де предписано уже одному придворному боярину без замедления отправиться вдогонку к английскому послу».