Чтение онлайн

В Лондоне Горсей явился к сэру Фрэнсису Уолсингему, который устроил ему аудиенцию у королевы. «Ее величество, – писал об этой встрече Горсей, – приняла письма царя и мою речь очень благосклонно и с большими похвалами мне; [она сказала, что] рада иметь слугу столь верного и опытного в делах, что ему дает поручение такой великий иностранный государь» 98 . Про послание Годунова Горсей в мемуарах вспоминает вскользь, потому что при докладе королеве произошло досадное «недоразумение». Горсей, как уже отмечалось, по просьбе Боуса несколько смягчил в своем переводе смысл послания Годунова по поводу пребывания Боуса в Москве. Как утверждает Горсей, несколько позже он по настоянию своего шефа, лорда Уолсингема уточнил содержание послания и якобы Боуса от дел удалили, а Горсею пришлось отправиться обратно в Москву. Ему было поручено передать две грамоты. Одна была адресована царю Федору Иоанновичу, и в ней Елизавета сообщала о том, что конфликт улажен и «промеж нас будет вечная любовь» 99 . Вторая грамота по совету Горсея была адресована лично Годунову. Елизавета полагала, что в лице Годунова она нашла «защитника английских интересов», «ласкателя англичан» при царском троне, который мог бы сбалансировать влияние Андрея и Василия Щелкаловых.

Андрей Щелкалов, думный дьяк посольского приказа, как уже отмечалось не любил английских купцов, не считал нужным предоставлять им монополию на торговлю через русский север в ущерб голландцам и немцам. Союз с Англией Щелкалов считал невозможным в виду уже чисто географической разобщенности двух стран и указывал царю на Габсбургов как естественных союзников в борьбе с Оттоманской империей, которая угрожала обоим государствам. Горсей утверждал потом, что голландцы ежегодно платили Щелкалову пять тысяч рублей.

Возвращение Горсея в Россию было многообещающим. Все поручения Годунова были успешно выполнены, королева тоже осталась довольна. В Москве Горсея ожидало качественно новое положение фаворита русского неофициального правителя. «Я выехал из Англии, хорошо снаряженный, с девятью добрыми купеческими кораблями, и благополучно прибыл в бухту св. Николая, затем добрался до Москвы, проехав 1200 миль, и явился к лорду-правителю, теперь сделавшемуся князем провинции Вага. Он радостно встретил меня и после длинной беседы повел задним ходом к царю, который, казалось, был рад моему возвращению, потчевал (pochivated) меня, развлекал, а затем отпустил. На следующий день князь-правитель прислал за мной и рассказал мне много странных происшествий и перемен, случившихся за время моего отсутствия в Москве. Я был огорчен, услышав о заговорах родственников царицы, матери царевича Дмитрия (Charivwich Demetrius) и отдельных князей, объединенных с ним [Борисом Годуновым] в регентстве (comission) 100 по воле старого царя, которых он, зная теперь свою силу и власть, не мог признавать как соперников. «Ты услышишь многое, но верь только тому, что я скажу тебе» [сказал мне князь-правитель]. С другой стороны, я слышал большой ропот от многих знатных людей. Обе стороны скрывали свою вражду, с большой осторожностью, осмотрительностью и дипломатией взвешивая свои возможности, это, однако, не могло хорошо кончиться ни для одной из этих сторон». Как представляется, Уолсингем и королева были немедленно проинформированы о начинающемся соперничестве различных придворных группировок.

Переписка Елизаветы и Годунова в этот период омрачилась в связи с тем, что главный агент Московской компании Роберт Пикок в своей деятельности выходил за рамки чисто торговых операций. В одном из писем Годунов жаловался на то, что Пикок без дозволения отправляет гонцов в Вильну и в Варшаву «как бы лазутчиками» в то время, как война с Польшей не окончена. Купцы Московской компании, пользуясь льготным положением, платят по сравнению с другими иностранными компаниями половинную пошлину и при этом требуют вообще запретить другим иностранным купцам пользоваться северным маршрутом, открытым англичанами, сами привозят на своих кораблях купцов, которых выдают за англичан, торгуют не английскими товарами, да еще в розницу. В январе 1586 года царь Федор Иоаннович урезал английские привилегии. По новой грамоте Московской компании было запрещено выдавать за английские товары иного происхождения, а также вести розничную торговлю на территории английских подворий в Москве и других русских городах. Федор Иоаннович и его опекун Годунов явно не собирались оставаться «ласкателями» англичан, у них были самостоятельные планы.

Годунову стали также известны «проделки» самого Горсея. В 1587 году Горсей был отправлен вновь послом в Лондон. В письмах, которые он вез с собой королеве, содержались серьезные претензии в отношении его недобросовестной «коммерческой» деятельности, а также просьба никогда больше не направлять его в Россию. Его присутствие в Москве стало обременительным. Горсея в открытую называли шпионом, а его влияние при дворе настолько ослабло, что вопреки его хвастливым утверждениям о том, что в 1587 году ему удалось добиться восстановления привилегий Московской компании, положение английских купцов напротив ухудшилось.

Горсей тем не менее в том же 1587 году попытался тайно вернуться в Москву. На этот раз его путь пролегал сушей через Европу, где он совершил несколько остановок, в том числе в Варшаве и Вильне. По его утверждениям, в Варшаве, где его пребывание затянулось, он передал письма Елизаветы королю Сигизмунду I и решал коммерческие споры с польскими купцами, которые задолжали своим английским контрагентам. В Вильне, как он сам признался, у него не было поручений от королевы, но тем не менее он встретился с великим князем Радзивиллом. «Он принял меня, – записал позднее Горсей, – с почетом и пышностью, говорил, что хотя мне ничего не поручено передать ему от королевы Англии, но он столь высоко ценит, почитает и восхищается ее добродетелями, заслугами, что примет меня как ее посланника…».

Чем конкретно занимался Горсей в Варшаве и Вильне доподлинно неизвестно, но следует иметь в виду, что в обеих столицах концентрировались оппозиционные русскому царю силы. Неудивительно, что в Смоленске его арестовали. Он попытался въехать в Россию под чужой фамилией, что само по себе было серьезным преступлением, однако его узнали, задержали и препроводили в Москву и поселили под надзором, а по сути, под арестом в доме суздальского епископа.

Горсей в своих воспоминаниях о завершающем этапе своей деятельности в России очень схематичен и концентрируется главным образом на торговых операциях. Можно понять, что в этот период он действовал в обход Московской компании, что было явным нарушением корпоративных правил, и в итоге закончилось, затеянным против него судебным процессом в Лондоне. Но Горсей ничем не рисковал, он явно рассчитывал на поддержку лорда-казначея Уильяма Сесила и Френсиса Уолсингема. Он не обманулся в своих ожиданиях. Суд его оправдал. Следует полагать, что ему зачли его достижения на другом, неторговом поприще.

Судя по воспоминаниям Горсея, он подробно информировал Уолсингема о политической борьбе, развернувшейся в России после смерти Ивана Грозного. Он сообщал о том, что в Москве сложилась серьезная оппозиция князю-протектору, но Годунов, на которого он, по всей видимости, уже не рассчитывал, умело маневрировал и опережал своих соперников. По сообщениям Горсея, Борис Федорович действовал осторожно, но быстро. Богдан Бельский, любимец Ивана Грозного был отправлен в Казань в ссылку «как опасный человек, сеявший смуту среди знати». Князь Иван Васильевич Шуйский, первый князь царской крови, пользовавшийся большим уважением, властью и силой, был главным соперником Бориса и открыто враждовал с ним. В 1586 году он попытался при поддержке митрополита Дионисия и других бояр развести царя Фёдора с Ириной Годуновой, но их попытка оказалась неудачной. Шуйский был обвинен в грубых нарушениях обычаев местничества при вынесении судебного решения в пользу своего родственника и сослан в Кирилло-Белозерский монастырь. По дороге с ним случилось несчастье – он угорел в ямской избе. Иван Федорович Мстиславский, один из царских опекунов за участие в заговоре Шуйских и других бояр был сослан тоже в Кирилло-Белозерский монастырь, где и умер в 1586 году. Никита Романович Захарьин-Юрьев в августе 1584 года тяжело заболел и уже больше не принимал участия в государственных делах. В 1585 или 1586 году он тихо скончался, взяв с Годунова клятву «соблюдать» его детей и вверил ему попечение о своём семействе. Казначей Петр Иванович Головин потерял свое положение уже в декабре 1584 года. В казначейство была назначена проверка, которая обнаружила столь крупные хищения, что боярский суд вынужден был приговорить Головина к смерти. Только в последний момент Годунов отменил казнь – излишняя жестокость была ему ни к чему. По дороге в ссылку любимец Годунова пристав И.В. Воейков умертвил Головина. Младший брат Головина Михаил, не стал дожидаться расправы и бежал в Литву.

К Андрею Васильевичу Щелкалову, человеку низкого происхождения, достигшего своего положения умом и талантами, Годунов был весьма расположен и видел в нем своего союзника. Хотя он известен в основном как дьяк посольского приказа, на самом деле под его началом действовало несколько важных приказов, включая, разрядный, который ведал назначениями. В государственных делах ничего не делалось без его ведома. После смерти Ивана Грозного он стал самовольничать. Вместе с братом Василием они «искажали росписи родословных людей и влияли на местнический распорядок, составляя списки административных назначений». Борис Годунов много лет смотрел сквозь пальцы на проделки братьев, но в 1794 году Андрей все же был отправлен в ссылку, Василий опале не подвергся, но стал осторожнее.

Подобная судьба постигла многих, еще больше бежали в Литву и Польшу. «Я был огорчен, – писал Горсей, – увидев, какую ненависть возбудил в сердцах и во мнении большинства князь-правитель, которым его жестокости и лицемерие казались чрезмерными» 101 . В своей книге Горсей не пишет, что гонениям подверглась главным образом «польско-литовская партия», которая при прежнем царе даже не пыталась поднять голову. Однако Горсей, несомненно, понял, что польско-литовские кланы могли стать важной силой в Московии. Он активизировал контракты с Федором Никитичем Романовым, негласным главой «польской партии». Необходимо было выяснить планы и намерения «выезжан», а также бежавших в Польшу и Литву дворян. Скорее всего, именно ради этого он и заезжал в Варшаву и в Вильну перед своим негласным возвращением в Россию и арестом. Этот период своей деятельности он освещает скупо и несколько сумбурно. Касаясь своих отношений с Федором Романовым 102 , Горсей писал: «Старший сын его, видный молодой князь, двоюродный брат царя Федор Микитович (Feodor Mekitawich), подававший большие надежды (для него я написал латинскую грамматику, как смог, славянскими буквами, она доставила ему много удовольствия), был принужден жениться на служанке своей сестры, жены князя Бориса Черкасского (Knez Boris Shercascoie), от нее он имел сына, о котором многое услышите впоследствии. Вскоре после смерти своего отца <Романа Никитича Захарьина-Юрьева> он, опасный своей популярностью и славой, был пострижен в монахи и сделался молодым архиепископом Ростовским (Archbishop of Rostove). Его младший брат, Александр Микитович (Alexander Mekitawich), не менее сильный духом, чем он, не мог долее скрывать свой гнев: воспользовавшись случаем, он ранил князя-правителя, но не опасно, как задумывал, и бежал в Польшу, где вместе с Богданом Бельским, главным любимцем прежнего царя и сказочно богатым человеком, и с другими недовольными лицами как там [в Польше], так и дома задумывал заговор с целью не просто свергнуть Бориса Федоровича и всю его семью, но разрушить и погубить все государство, как вы и прочтете на этих страницах позднее».