Чтение онлайн

— Инструкция.

Это же слово произнес командир танкера, когда у него в каюте обнаружился совершенно пустой — и настежь распахнутый — сейф.

Его помощник уныло перебирает ключи возле одного из кубриков. Щелчок замка. Изнутри шибает спертый воздух. Немец что-то говорит… Хорошие вентиляторы? Что-то незаметно.

Морские пехотинцы входят внутрь — фонари выхватывают белые пятна рубах, желтизну лиц и тесьмы, высверки золотого шитья. Взгляды — неверящие, неузнающие. Что, господа пленные, ждали англичан, а советскую морскую пехоту по бушлату опознать слабо? С другой стороны, характерные пистолет-пулеметы в руках десанта однозначному узнаванию, безусловно, не способствуют. Что поделать, трофейных «суоми» на всех не хватило, а советские ППД и ППШ почти целиком уходят пограничникам, вот и приходится советской морской пехоте разгуливать с «томсонами», точно гангстерам по Чикаго.

Черная на фоне темно-серой ночи могучая фигура с «томсоном» откашливается, и объявляет:

— Каламера! Эмеис эллинес!

Эллин, который только что вывалил едва не половину словарного запаса на «родном» языке, да еще и с ошибками… Не важно. Среди пленных — уже бывших пленных — один человек в куртке с нашивками на рукаве расправляет согнутые плечи, шагает вперед.

— Я грек! Я капитан «Коринфа»…

Его команда уже лезет через ряды англичан, норвежцев, голландцев, бельгийцев. На освобождение надеялись — но кто же ждал греков? Да еще таких, которым приходится долго подбирать слова, чтобы поговорить с соотечественниками, и те приходится перемежать английскими?

Впрочем, есть слова, которые не нуждаются в переводе: имена кораблей, часы и минуты, которые прошли с поры, когда два рейдера передавали на «Альтмарк» очередную партию пленных, а взамен принимали мазут и снаряды. Совсем недавно, этой ночью.

Старший из десантников делает знак капитану и штурману «Коринфа»: идете со мной.

Новый командир «Альтмарка», молодой «грек» с погонами лейтенанта, угрозу оценивает сразу. По счастью, сигнальные фонари немцы тоже оставили в целости… По той же причине, кстати, по которой они спокойны и вежливы. Рассчитывают, что сейчас явятся их корабли и отожмут танкеры обратно. Почему нет? В ночи, недалеко, два нацистских рейдера, они должны были услышать зов о помощи со своих дойных коров. Каждый из рейдеров — сильней, чем греческий линейный крейсер, по крайней мере, у немцев есть все основания считать именно так.

Линейные корабли «Шарнхорст» и «Гнейзенау» вступили в строй прямо перед войной, один в тридцать восьмом, другой в тридцать девятом. В отличие от «Фрунзе», они целиком новенькие, в них нет ни единой старой детали, да и достраивали их с учетом возможностей советского линейного крейсера. У них броня из современной стали, а не из сплавов времен первой мировой, и пояс сплошной, а не из нескольких слоев — такой прочней. На немецких линкорах стоят более новые, более скорострельные орудия главного калибра. И, в конце концов, их два.

Снова два на одного.

«Михаил Фрунзе» уже встречался с двумя вражескими линкорами — при Салониках. И вот — он, после ремонта, снова боеспособен, а его враги на дне, хотя их туда отправили снаряды британских кораблей. Другое дело, что его нужно срочно предупредить об опасности. Сейчас он красуется в прожекторных лучах с эсминца. Отличная мишень!

Призовая команда не успела начать доклад. Не успели щелкнуть жалюзи ратьера, как с флагмана промигал приказ: новый курс, координаты рандеву. Сам линейный крейсер начал набирать ход, под носом вырос бурун, потом его повело вбок — и тут эсминец выключил прожектор и профиль грозного корабля, только что охваченный светом, исчез, черное слилось с черным.

— Ренгартен, — констатировал лейтенант. — Уже знают.

И все равно во тьму, где растворился корабль, ушло сообщение о типе и численности противника. В ответ из черноты промерцало короткое: «Благодарю».

Для «Фрунзе» начинается бой. Для двух танкеров, еще час назад немецких, а ныне греческих — игра в прятки.

30 марта 1940

Атлантический океан, авианосец «Атина», команата готовности.

Комната готовности маленькая, но уютная. Здесь тепло, труба отопления тянет жар от машин. Вдоль стен висят парашюты, на столике для карт — термосы, в них крепчайший и горячущий кофе. Пилоты пьют его на американский манер — большими кружками, вместо сливок — сгущенное молоко.

Старший лейтенант Иваненко вместе с ведомым ждет приказа на вылет — которого, скорей всего, не будет.

Снаружи — умеренная гнусь, низкие тучи и, ко всему прочему, — ночь. Можно взлететь сейчас, а сесть после рассвета, но зачем? Искать в ночной темноте рубки подводных лодок, черные на черном? Высматривать в небе дымные, в серо-черных разводах, корпуса «Кондоров»? Без толку. Бочонковидные «Буффало» — неплохие истребители, но радара на них нет. На авианосце — есть, можно было бы наводить по нему, по радио — и заодно рассказать всей Атлантике, где идет греческий авианосец. Вреда больше, чем пользы.

Другое дело, если самолеты стоят на катапульте, а летчики в комнате готовности. Тогда цель им укажут еще до взлета. Останется набрать высоту и высматривать широкие крылья четырехмоторного стервятника. С подводными лодками лучше разберутся эсминцы.

Корабль идет ровно, качка не ощущается, хотя погодная сводка сообщает о длинной низкой волне и промозглом ветре, который лупит с носа резкими порывами. Если погода еще чуть-чуть испортится, можно будет идти отсыпаться. При волнении свыше четырех баллов с «Афины» не могут поднять самолеты, и дело даже не в том, что заклинивает подъемники. Слишком опасно садиться на качающуюся палубу. Пока на такой номер способен лишь американец-инструктор.

Гнусный прогноз — на весь день до позднего вечера, потом метеорологи и вовсе обещают трепку, потому самолетоподъемники размеренно, со штатной скоростью в шесть подъемов-спусков в час, таскают с летной палубы в нижний ангар двухмоторных «кошек». Нечего им делать под небом, грязным, как стены трущоб нью-йорского даунтауна. Того и гляди, вместо дождя прольются помои. Палубной команде не позавидуешь, зато пилоты сидят в теплом электрическом свете. На то, как работают другие, можно смотреть вечно — неторопливо спускается платформа, на ней самолет. Его уже ждут люди в черных бушлатах, подхватывают за крылья. Со стороны кажется, что тяжелые машины не люди катят — они сами прогуливаются к месту стоянки, а техники по муравьиному бессмысленно суетятся вокруг. Два часа — и вся первая эскадрилья будет укрыта от непогоды. Тогда люди смогут, наконец, отдохнуть — пока небо не прояснится и не придется поднимать истребители-пикировщики наверх.

Дежурной пары это не касается. Их, если что, запустят сразу из ангара. Их истребители уже установлены на выстрелах бортовых катапульт, фонари кабин поблескивают, перемигиваются с лампами на подволоке ангара. Носы машин не видны, укутаны в брезент, которым закрыты двери в борту. Светомаскировка. По той же причине окно комнаты готовности выходит не наружу, а внутрь, в ангар.

Техники временами бросают на пилотов завидущие взгляды. У летчиков тепло, у них и кофе с бутербродами, и вездесущий котяра комэска пикировщиков. Серый щекастый зверь появляется только там, где хорошие люди и где хорошо вообще. Например, кормят вкусным! Уставится глазами двухнедельного котенка, замурлычет — как отказать?

— По-моему, — говорит коту ведомый, — ты жрешь больше меня.

Но шкурку от колбасного кружка спускает под стол.

Ведомый бегло говорит по-русски и лицо самое обычное, возле Ростова таких не перечесть. Выдает слишком правильная речь: учил хорошо, но как иностранный язык. Что до легкого акцента, так сейчас людей с таким говором в Союзе много. Первое время, бывало, их принимали за шпионов — пока те не показывали документы, в которых вписаны непривычные для Ленинградской области имена и фамилии. Тогда отношение сразу менялось… Все понимали: свои. Появлялся интерес, временами назойливый — его лейтенант был готов терпеть. Случалось восхищение, особенно, у мальчишек и девушек. Это было приятно, особенно последнее. Как же, летчик, с самого передового края борьбы с фашизмом.