Чтение онлайн

жизнь, а если предположить, что мы проживаем не одну, а много жизней?

Положите, например, золотой сосуд в заводь реки; что останется от его

блеска через год? Понятно, что. Может быть, и наш золотой блеск тоже

скрывается со временем под напластованием всяких самскар. Сосуд можно,

конечно, очистить от налипшей грязи, потереть его руками, поставить его

под звонкий поток чистой льющейся воды. А как быть с нами, с людьми?

Тут я как раз и предположила, что аяуасковый напиток вкупе с песней-икаро

и был таким потоком чистейшей воды, возвращающим золотому кувшину

его изначальный блеск и славу. От него, в смысле, от напитка, начиналась

перенастройка всего тела - или, точнее, не тела, а тел: физического и тонкого

– на другую частоту. Но дорога домой, к источнику и к изначальному узору,

была неблизкой, а кроме того, отнюдь не напоминала необременительную

прогулку на пленэре. Если оставаться в рамках анакондовского мифа, то

можно сказать, что в ходе церемонии тонкое тело, а за ним уже и физическое

тело синхронизировались с изначальным ритмом, заложенным змеей-

творцом в основу всего нашего существования, и что песня-икаро вплетала

меня в созданный ей космический узор.

Этот процесс сам по себе был непростым, а тут на него повлияли еще и

дополнительные факторы: и концентрированный напиток, и его чрезмерная

доза, и сильное поле Вилсона. Наверное, всего этого можно было избежать,

обрати я вовремя внимание и на его муравейник, и на мою осу, и на другие

вещи - вроде бы и незначительные, хотя именно из них и складывается

синхронистическое описание нашей реальности.

А если бы даже вовремя и обратила бы внимание на явившиеся

синхронистичности, то кто знает, какие другие варианты реальности

всплыли бы тогда на ее поверхность... поэтому произошло то, что и

произошло.

Шел шестой час церемонии. Уже и Вилсон, несмотря на принятую аяуаску,

утомился петь, уже и двое остальных участников пробега спали завидно

здоровым и крепким сном, а во мне по-прежнему бурлила аяуаска и

продолжались вызванные ей землетрясения... мелкую дрожь сменила дрожь

крупная, но желанные улучшения не наступали никак.

К этому времени нас охватила первозданная тишина ночи. За стенами дома в

нее иногда врывались крики обезьян, а внутри дома в нее время от времени

вплеталась очередная склока летучих мышей. Пот перестал лить с меня

ручьями, и я стала мерзнуть: ну кто бы мог подумал, что летом в

тропических джунглях будет так холодно?

Надо бы переодеться в сухую одежду, - подумала я, но путь до рюкзака с

запасной одеждой казался таким же бесконечным, как до другой галактики...

матрас у противоположной стены, на который можно было прилечь, был так

же недостижим, как Ойкумена. Пару раз я посветила фонариком, чтобы

прикинуть расстояние, но от света фонарика становилось еще хуже, и я его

немедленно выключала. Жалко, конечно, потому что боковым зрением я

успевала заметить, как луч света разделялся на изумительно красивые, ярко

светящиеся и вращающиеся шары. Хоть их и порождал свет фонарика, но

они тут же обретали независимое от фонарика существование и начинали

стремительно перемещаться по комнате, вызывая в памяти анимационную

версию броуновского движения.

Вот я и сидела в темноте да в экзистенциальном одиночестве. А через какое-

то время уже и переодеваться не надо было: брюки и футболка чудным

образом высохли росто сами по себе, но запах аяуаски в ту ночь въелся в

них прочно и надолго – они потом прошли через много стирок, но но этот

запах так и не выветрился и не выстирался. Вообще-то я против него совсем

не возражала, потому что, в отличие от всяких там синтезированных

ароматов духов и дезодорантов, он был простым, искренним и природно-

чистым.

Тут Вилсон озаботился ситуацией, которая никак не менялась к лучшему,

встрепенулся и решил принять очередные решительные меры. Он сел

передо мной на корточки и долго из последних сил пел икаро, хлопал

давешним веером по затылку и по макушке, и обдувал со всех сторон дымом

мапачо - их горький дым застывал в ночном воздухе густым и недвижным

облаком. Но все было бесполезно – похоже, внутренний процесс шел своим

чередом: ни Вилсон, ни я повлиять на него извне не могли, и нам оставалось

только ждать, когда он завершится сам по себе, и я выйду из состояния

каменного истукана. Через некоторое время Вилсон утомился уже

окончательно и оставил меня в покое – вот я и сидела и слушала звуки

ночной сельвы.

Прошло какое-то время, он снова проснулся, подошел ко мне и сказал, что

сейчас польет мне на голову холодную воду. Я не стала возражать. Если

выбирать между поливанием водой и окуриванием дымом, как он делал

раньше – то предпочтение однозначно отдавалось воде.

И впрямь – то ли потому, что процесс уже подходил к своему логическому

завершению, то ли потому, что холодная вода обладала целительной силы,

но от нее сразу стало легче, и тут же началось перемещение в привычный

для меня мир.

Параллельно при этом я подумала, что, тут, может быть, не столько сама

вода как Н2О, сколько две мои ориша из Кандомбле пришли мне на помощь:

они обе воплощали энергию водных стихий; одна – морской, другая –

речной и что это как раз они затушили огнедышащие вулканы, после чего

жидкая лава под ногами стала постепенно преобразовываться в привычную

твердую почву под ногами.