Чтение онлайн

Когда Генрих IV умер после долгих лет хронической болезни в марте 1413 года, его старшему сыну и наследнику было двадцать шесть лет. Он прошел долгий и тяжелый путь обучения королевскому искусству, но за это время приобрел бесценный опыт как военачальник, дипломат и политик. Сейчас он находился на пике своих сил. В этих обстоятельствах неудивительно, что его воцарение многие ожидали как зарю новой надежды и светлого будущего.

В день коронации Генриха V, Страстное воскресенье, 9 апреля 1413 года, надолго запомнится жестокостью бурь, которые обрушились на королевство, "со снегом, который покрыл горы страны, похоронив людей, животных и дома, и, что удивительно, даже затопив долины и болота, создав большую опасность и много жертв". [62] Для эпохи, которая во всем видела руку Бога, это не было хорошим предзнаменованием, но Генрих V не был человеком, который позволил бы суеверию такого рода встать на своем пути. Именно потому, что он был сыном узурпатора, он был вне всяких сомнений полон решимости упрочить законность своего царствования. Для этого он решил стать идеальным средневековым монархом, и коронация была ключевым элементом его стратегии.

Сама церемония традиционно считалась одним из святых таинств церкви. Наиболее важными элементами были помазание елеем, которое наделяло нового короля божественной и мирской властью, и коронационная клятва. Акт помазания приобрел более глубокий смысл после "открытия" священного масла, которое, согласно легенде, было дано святому Томасу Бекету Девой Марией, обещавшей ему, что помазанный им король вернет Нормандию и земли Аквитании, утраченные его предками, изгнать неверных из Святой земли и стать величайшим из королей. Затем масло было утеряно до тех пор, пока его "вновь обнаружил" в лондонском Тауэре архиепископ Томас Арундел, как раз во время коронации Генриха IV. Вся эта история была явно ланкастерской пропагандой, но ни это, ни тот факт, что Генрих IV не смог исполнить пророчество, не помешали его сыну (и внуку) использовать масло во время собственной коронации. Мелким шрифтом в легенде довольно уныло указывалось, что Нормандия и Аквитания будут возвращены "мирным путем" и "без применения силы". [63]

Вторая часть церемонии коронации делала такой же акцент на обязанностях короля. Это была коронационная клятва, принесенная перед алтарем, в которой король обещал соблюдать законы, защищать церковь и поступать справедливо и одинаково со всеми. Примечательно, что Генрих IV решил использовать этот аспект коронации для оправдания своей узурпации, обвинив Ричарда II в нарушении клятвы обеспечить стране "хорошее управление" и, следовательно, в лжесвидетельстве, которое лишило его права быть королем. Идея о том, что королевская власть — это договор между королем и народом, а не неотъемлемое право, была не нова, но Генрих IV сделал еще один шаг вперед, и даже такой ярый сторонник Ланкастеров, как летописец Джон Капгрейв, вынужден был признать, что он стал преемником Ричарда II "не столько по праву происхождения, сколько по избранию народа". Опасность того, что Генрих так сильно полагался на обязанности, а не на права короля, была очевидна сразу. Он сделал себя заложником судьбы, и на протяжении всего правления его собственная неспособность выполнить свои обещания неоднократно использовалась в качестве оправдания для любого вида оппозиции. [64]

Для Генриха V было характерно то, что он смог взять две по сути ущербные концепции и превратить их в позицию силы. В его собственном сознании не было сомнений, что он был назначен править Богом, и, подобно Ричарду II, он настаивал на достоинстве, причитающемся не ему самому, а его должности. Ричард требовал от своих придворных падать на колени всякий раз, когда он смотрел на них. Генрих, согласно по крайней мере одному источнику, не позволял никому смотреть ему в глаза и лишил своего маршала должности за то, что тот имел наглость сделать это. Хотя Генрих предпочитал простой, почти аскетичный образ жизни, он заботился о том, чтобы появляться в полном парадном облачении, когда считал это необходимым. Как мы увидим, он принимал официальную капитуляцию "мятежного" города Арфлера, например, в шатре на вершине холма (чтобы он мог смотреть вниз на побежденных французов, когда они приближались к нему), сидя на своем троне под балдахином, сделанным из расшитой золотом льняной ткани, с триумфальным шлемом с короной, насаженным на копье рядом с ним. Однако когда он впервые въехал в город, он сошел с коня и босиком прошел в приходскую церковь Святого Мартина, в виде смиренного паломника или кающегося, чтобы возблагодарить Бога "за свою удачу". [65]

Способность Генриха проводить различие между собой как человеком и как действующим и исполняющим свои обязанности монархом, также впечатляла современников. В отличие от большинства современных комментаторов, они смогли увидеть, что его вторжения во Францию не были вызваны эгоизмом или желанием личного обогащения, а скорее потому, что он хотел и считал своим долгом вернуть "справедливые права и наследство" короны. С другой стороны, и современников, и современных комментаторов иногда смущало проявление этой двуличности: приветливый, прямолинейный и компанейский солдат "Гарри" мог быстро превратиться в холодного, безжалостного и надменного самодержца, если он чувствовал, что черта перейдена и допущены недопустимые вольности. [66]

Характер и осанка Генриха произвели глубокое впечатление даже на его врагов. Французские послы, отправленные для переговоров с ним несколько лет спустя, пели ему дифирамбы. Они описывали его как высокого и выдающегося человека, с гордой осанкой принца, но, тем не менее, относившегося ко всем, независимо от ранга, с одинаковой доброжелательностью и вежливостью. В отличие от большинства мужчин, он не произносил длинных речей и не сквернословил. Его ответы всегда были краткими и точными: "это невозможно" или "сделайте это", — говорил он, а если требовалась клятва, он ссылался на имена Христа и святых. Больше всего они восхищались его способностью сохранять спокойствие и уравновешенность духа в хорошие и плохие времена. Он стойко переносил военные неудачи и ободрял своих воинов, говоря им, что "как вы знаете, удача на войне бывает разной, но если вы хотите хорошего исхода, вы должны сохранять свое мужество". [67] Это была философия, которая сослужит ему и его людям хорошую службу в Азенкурской кампании.

Рассказы летописцев о буйной, беспутной молодости Генриха и его драматическом превращении во время коронации в трезвого, справедливого и праведного короля были написаны в основном уже после окончания его правления. Хотя они и приобрели налет историчности, поскольку были подхвачены Шекспиром, единственным современным намеком даже на малейший проступок является комментарий его друга Ричарда Куртенея, епископа Норвича, который считал, что Генрих был целомудрен с тех пор, как стал королем. [68] В этих историях важна не столько их правдивость, сколько то, что они в анекдотической форме отражают духовный опыт коронации: помазание превратило обычного человека в уникальное существо, частично человека, частично священнослужителя, который был избран Богом быть его представителем на земле.

Несмотря на веру в свою богоустановленную власть, Генрих также придавал беспрецедентное значение своей коронационной клятве как главной теме своего царствования. В отличие от своего отца, он относился к ней "почти как к манифесту, программе правления", [69] и был предан ее исполнению. Он должен был соблюдать законы, защищать Церковь, поступать правильно и справедливо по отношению ко всем. С момента вступления на престол он дал понять, что готов подвести черту под событиями предыдущих двух десятилетий. Среди молодых дворян, которых он выбрал для посвящения в рыцари накануне своей коронации, было не менее пяти сыновей и наследников тех, кто погиб или был казнен за восстание против Генриха IV. Самым важным из них был двадцатиоднолетний Эдмунд Мортимер, граф Марч, который был признан Ричардом II своим наследником и, будучи ребенком, дважды становился объектом попыток мятежников свергнуть Генриха IV в его пользу. Большую часть своего детства он провел в плену, но с 1409 года жил в менее стесненных условиях собственного дома будущего Генриха V. Хотя он и не мог приходить и уходить по собственному желанию, во всех других отношениях с ним обращались как с любым аристократом, членом королевского двора. Генрих теперь доверял ему в достаточной степени не только для того, чтобы освободить и посвятить в рыцари, но и восстановить во владении всеми его землями и позволить Мортимеру занять свое место в первом парламенте нового царствования. Хотя два года спустя он окажется косвенно замешанным в единственный аристократический заговор против Генриха V, его чувство личного долга было настолько велико, что он раскрыл его королю и до конца жизни оставался верным и преданным королю. [70]

Щедрость Генриха по отношению к другому потенциальному сопернику, двадцатитрехлетнему Джону Моубрэю, также принесла свои плоды. Сын человека, чья горькая личная ссора с отцом Генриха привела к их совместному изгнанию Ричардом II, младший брат Томаса Моубрея, которого Генрих IV казнил за измену в 1405 году, Джон Моубрэй получил право наследовать свои земли только за две недели до смерти Генриха IV. Вступив на престол, Генрих V немедленно вернул ему наследственный титул графа-маршала. Это была не пустая честь, и время восстановления титула было выбрано с умом, поскольку это позволило Моубрэю сыграть свою важную традиционную роль на коронации, публично продемонстрировав, что вражде, которая терзала оба дома, положен конец. Также были начаты переговоры об аналогичном восстановлении титулов и земель Генри Перси, девятнадцатилетнего сына "Хотспура" и внука графа Нортумберленда, погибших во время восстания против Генриха IV, и восемнадцатилетнего Джона Холланда, сына графа Хантингдона, казненного Генрихом IV в 1400 г. [71]

В выборе советников и государственных чиновников новый король также проявил мудрость и такт, создав вокруг себя команду, от которой зависел успех Азенкурской компании. Он всегда был готов продвигать талантливых людей, где бы он их ни нашел, сохраняя тех, кто хорошо служил его отцу, будь то государственные служащие, такие как Джон Уакеринг, лорд-хранитель королевской Печати, которого он в 1416 году повысит до епископа Норвича, или аристократы, такие как Ральф Невилл, граф Вестморленд, который был утвержден в должности хранителя Западных марок Шотландии.