Чтение онлайн

Горели склады, а вместе с ними опротивевшие конторы подрядчиков, из тайных мест были вытащены берданы и карабины, старые кремневые ружья, и закипела война не на чужой земле, на своей, родимой… Обида за обиду, кровь за кровь — пойди разберись, кто прав? И головы покрепче смущены были невиданным в здешних местах буйством, а уж Мефодий Игнатьевич тот и вовсе не умел сыскать своего места в этом, как чудилось ему, вселенском буйстве. Ходил в мужичьи артели, сыскивал рядчиков, которые еще не положили головы, спрашивал с пристрастием: с чего бы разошелся мужик?.. Случалось, отвечали, говоря про разные притесненья, но Мефодий Игнатьевич и слышать не хотел, ведь сам-то никого не обидел… А только, говоря это, не чувствовал уверенности. Он не смог бы объяснить, что с ним происходит, в конце концов ведь действительно никого не обидел, и даже больше — стремился помочь, если считал такое деяние справедливым. И тут подумал: а что справедливо, что — нет?.. Помнится, Иконников потребовал увольнения всей артели, которая стояла на взрывных работах, говоря, что там появились недобрые людишки, смущают рабочих, не велят подчиняться хозяйским приказам. Когда же Мефодий Игнатьевич спросил, зачем увольнять всех, может, всего-то и надо — прогнать пару-другую зловредных людишек, Иконников решительно возразил:

— Заразу надобно вырывать с корнем, да и другим, падким на разные слухи, будет острастка…

И он согласился, хотя на душе кошки скребли, что-то не понравилось даже не в самом решении, а в том, с какою торопливостью было вынесено решение. Но постарался поскорее позабыть про это. Заметил, в последнее время хотел бы не думать о неприятном. Неожиданно охладел к делу. Впрочем, отчего же неожиданно? Видать, исподволь копилось что-то в нем, обрастая все новыми, успокаивающими сердце, суждениями о жизни, которая обойдется и без его постоянного вмешательства. Да и дело вряд ли пострадает, крепко поставлено им, и теперь катится по ровной дороге. И слава богу!.. А все же иной раз, чаще с неудовольствием, вспоминал слова отца, говорил тот за неделю до смерти: в гостях перебрал, не дошел до дому, свалился посередь улицы, а рядом никого, тьма-тьмущая, рвать начало, захлебнулся.

— Вроде бы ты и мой сын, а вроде бы и нет, неотчаянный, силы в тебе внутренней не чувствую, дерзости, все норовишь, чтоб ровненько да чистенько, а в жизни не так надобно, кто успел, тот и съел… В мать, видать, та до последнего дня только и знала, что охала да клала поклоны. Слаба была, не от жизни…

Верно, чувствовал Мефодий Игнатьевич в себе и от матери что-то, да только и от отца досталось немало: ухватистость, дерзость, когда вдруг загорится и дело придется по сердцу, и начнет управлять им смело и сноровисто, на загляденье другим и на зависть. Но так случалось нынче редко, вбе больше томилась душа, выискивая нехлопотное, помалости, а чего-то большего сторонилась, пребывая в робости.

Мефодий Игнатьевич тешил себя мыслью, что живет умно и ладно, все больше про себя думает, про то, что есть в нем такого, об чем прежде и не догадывался. Он едва ли не каждый день выискивал в себе новое и дивился, но выискивал лишь доброе, про все ж остальное знать не хотел. Бывало, и думал про себя: а ведь завистлив и жесток не в меру, иль не ты в прошлом году разорил рязанского купчину?.. Добился, что ему дали наихудший из имеющих быть подряд, отчего покатился под гору купчина, и году не прошло, как спустил свои капиталы. Право слово, не велики оказались, с такими капиталами сидеть бы в Рязанщине, так нет, размаху захотелось, в Сибирь-матушку потянуло. Дурак!..

Но думал легко и тут же забывал…

Не любил тревожить неладное в душе, а может, и не в душе, она, слыхать, и у разбойника светлой бывает, а он нетто разбойник, в другой какой-то части существа, есть, наверно, в человеке и эта самая часть, где подленькое скрывается, вот выплеснется наружу, нагадит-напакостит и опять спрячется, и тогда идет человек и улыбается, а то и к людям оборотится и спросит с некоторым даже удивлением: а что я такого сделал? И поверят ему или сделают вид, что поверили… Есть, есть в человеке дурное, Мефодий Игнатьевич это знал не понаслышке… С первого же дня буйства на «железке» не усидел дома и прямиком, не заходя в контору, где умело правил делами Иконников, конечно, приумножая и без того уж немалый свой капитал, отправился в артель Лохова. Уж давно приметил людей из артели, кое-кого и поименно помнил, к примеру, Сафьяна Крашенинникова, которого в свое время отнял у стражника и приставил к делу, спокоен и в работе сноровист, истый сибиряк, не речист, но сказать про свое умеет. То же самое и долговязый Христя Киш… Про них и думать приятно: под одним неласковым солнцем выросли, одною землею вскормлены… Случалось, и прежде говорил с ними, правда, все по пустякам, и ответствовали без робости, открыто, будто перед ними и не хозяин… Это и нравилось. Сибирского корня люди, не приучены ломать шапки. Вот и нынче захотелось поговорить с ними, спросить: что же происходит, отчего разыгралось на «железке» буйство?.. И пришел и спросил у Сафьяна, товарища его не оказалось на месте, и тот ответил, и была в его словах показавшаяся странною обида и горечь. Но не это расстроило Мефодия Игнатьевича, другое: почудился в словах укор и ему… Да что же он-то сделал!.. Иль заслужил, чтоб ставили на одну доску с разными прочими?.. Не захотел слушать дальше, ушел. Брел, и все кипело на сердце, все кипело, когда же поулеглось, неприятное чувство овладело, будто он в клетке, а прутья толстые, негнущиеся, не вырвешься, нет… Правда, и скучать не с чего: нс один в клетке, много их там, да все люди состоятельные, промышленным ли делом, торговым ли ведающие… Глядел на них с недоумением: не больно-то водил с ними дружбу, отчего ж тогда оказался рядом?.. И тут голос донесся: «Нее вы повязаны одною веревочкою… одною… И тебе тоже не вырваться отсюда, хоть и норовил жить наособицу, отдалившись ото всех, про себя только зная. Аи нет, шалишь! Не выйдет!.. Ты та же вошь, что и эти, подле тебя… Так и знай!..»

Мефодий Игнатьевич шел по опушке леса, голой, белизною нечистою посверкивающей: видать, но осени нанесло листьев, так и остались лежать на опушке, взопрев. Опушка вытянулась на версту ли, на две ли, а посреди нее стояла снежная, небольшенькая, взлохмаченная какая-то горка… Приблизился, оглядел ее снизу доверху, а потом и рукою дотронулся до серебристого бока. Никого, кто мог бы сказать те слова, только снег пошевеливался на горке, будто живой, хоть и тихо в лесу. То и удивило, что пошевеливался, смутило. Не успел отойти, как снег еще сильнее заколыхался, а потом пополз с горки, сначала медленно, но с каждою минутою все шибчее, шибчее, и скоро горка, на самой вершинке, синею сделалась, и странное чувство посетило Мефодия Игнатьевича, сказавшее явственно, будто-де освободилась горка от неладного, словно бы в цепях была, а вот теперь освободилась и задышала полною грудью. «Да нешто это возможно?..» — спросил вслух и невольно зажмурился. Вздыхая, пошел дальше в раздумье тягостном, не разбирая дороги, и часто натыкался на деревья, на толстые ли ветки, поникшие до самой земли, казалось: это не ветки, а железные прутья обступили со всех сторон и уж не выпустят… «Как в клетке», — с горечью сказал себе.

Ощущение несвободы, висевшее над ним, отступило, когда вышел из лесу и очутился на околице рабочего поселка. Теперь остро зримая им несвобода предназначалась не для него одного, а для огромной массы людей, скопившихся в рабочем поселке, зажатом с трех сторон глухой тайгой, а еще с одной к нему подступало море, и было неласковое к людям, которые даже не знают, что они в плену, в клетке, и за всю жизнь не вырваться им никуда, и в другом месте в степи ли, в горах ли, их будет ожидать клетка… Только не видят ее, а я вот увидел… Мефодий Игнатьевич покачал головою и пошел в сторону железнодорожной станции: там что-то происходило, движение какое-то промеж людей, шевеление, напомнившее недавнее снежное шевеление. Подошел поближе и увидел людское скопление у вагона, откуда сноровистые руки все выбрасывали и выбрасывали тускло поблескивающие иконки, а потом заметил солдат, вытянувшихся в цепочку, серых и суетливых, удивительно похожих друг па друга, словно бы все были близнецами. Подле солдат стоял молодой поручик с картинно восковым, словно бы уже и неживым ли цом, узнал его тотчас же, это был поручик Крыжановский ныне исполнявший обязанности помощника жандармского ротмистра. Поручик тоже, как и солдаты, был не в меру сует лив и все время оглядывался. Скоро подошел пехотный капитан, маленький, с нервно подрагивающей челюстью к которой он то и дело прикладывал руку, словно боялся, что отвиснув, она может и не встать на место. Крыжановский что-то сказал, и капитан с минуту пребывал в холодном и мертвенном, даже издали было видно, недоумении, йотом отшатнулся, уже и не глядя на поручика, и еще через минуту вяло и неуверенно, как будто преодолевая боль от раны внезапно открывшейся, поднял руку и что-то отрывисто резко, почти сердито сказал… Раздался оглушительный грохот, где-то, кажется в пристанционном нежилье, загремело зазвенело, упало… А спустя немного в толпе, скопившейся у вагона, ахнуло, закружилось, поднялась людская сумятица, наполненная животным страхом. И этот страх, доселе никогда не виданный Мефодием Игнатьевичем, казалось, нанявшийся до самого неба вместе с разом поднявшимися до удивительной высоты криками: «Убивают!..» — вошел в пего злою упрямою занозою, и он не выдержал, побежал вместе с другими… Но потом вернулся. Видел впереди себя худого и жилистого человека, не сразу, а все ж узнал и уди вился: что ему-то тут надобно?.. И это удивление как-то успокаивающе подействовало на пего, хотя он еще и не понял что произошло и почему солдаты затеяли стрельбу. Христя Киш, а это был он, прошел сквозь строй солдат и пошатнулся Мефодий Игнатьевич подбежал к нему, хотел подсобить, но тот так посмотрел на него, словно он тоже виноват в том, что случилось, и Студентиков, проклиная себя за вязкую, мешающую движениям тела неуверенность, подошел к Крыжановскому

Он подошел к Крыжановскому и спросил дрогнувшим голосом:

— Вы что затеяли?..

Было противно слышать этот голос, и он тут же позабыл, о чем спросил, подумал с досадой о том, как он нынче, наверное, дурно выглядит. Мефодий Игнатьевич, пожалуй, так и не вспомнил бы, о чем хотел узнать у поручика, когда бы тот сам не сказал уныло и беспомощно, точь-в-точь как баба, не сумевшая совладать с пьяницею-мужем, отчего он натворил бог весть что и теперь, зло понурясь, в сопровождении унтера, плетется в кутузку:

— А что я могу, сударь? Что-о?..

И тот, второй офицер, пехотный, командовавший солдатами, тоже, казалось, ничего не смог бы ответить, когда б и у него поинтересовались, что произошло нынче и отчего… И уж тем более не сумели бы ответить солдаты, которые стреляли в людей… Теперь они стояли, опустив к ноге смертоносное оружие, то самое, что в порыве неожиданно добрых чувств называли не иначе как сестричкою или сестренкою, разными ласковыми словами, которые, случалось, вспоминались им на долгой, томительной, не во благо человеческому сердцу, а во зло ему службе и которые употребить было не на что. Солдаты стояли, боясь посмотреть на то, что сотворили своими руками, и в нетерпении ждали, когда командиры уведут их отсюда. Но те, казалось, позабыли обо всем на свете, и об этой тонкой, уже разорвавшейся в ряде мест живой цепочке солдат, стремящихся всяк наособицу стать меньше, незаметнее, словно бы так можно отделить себя от остальных, сделавшихся по непонятной никому из них причине убийцами… И в этом своем стремлении они тоже были похожи друг на друга, так искренне ненавидели нынче свое оружие и с такою опаскою, словно бы боясь обжечься, держали его в руках, что Мефодий Игнатьевич, глядя на них, засомневался: те ли самые солдаты стреляли в людей? Но нет, солдаты были те же самые, и люди, в которых стреляли, те же самые…

Все: и офицеры, хотя б силою оружия вознамерившиеся остановить буйство, и солдаты, которые исполняли приказ, были не свободны в своих действиях и словно бы тоже находились в огромной клетке, которая отчетливо увиделась Ме-фодию Игнатьевичу. Но кому принадлежит эта клетка? Силился ответить и не мог… Еще какое-то время стоял и смотрел на офицеров, изредка переводя взгляд на солдат, они уже совершенно разорвали цепочку, так и не дождавшись приказа командиров, и сами, своим хотением, сбились в боспорядочную толпу и показывали куда-то руками и негромко, с ясно проступавшим страхом в голосе, переговаривались… Мефодий Игнатьевич посмотрел в ту сторону, куда показывали солдаты, и различил лежащие на земле тела. Не все тела были неподвижны, иные конвульсивно вздрагивали, а то и сшевеливались с места. Студенников, не владея собою, весь обливаясь обильным, неприятно щекочущим потом, приблизился к этим телам, не сразу сообразив, кому принадлежат и отчего здесь валяются… С интересом, постепенно сделавшимся острым до отвращения, смотрел на тех, кто прежде умел двигаться и говорить, а теперь чаще не подавал и малейших признаков жизни, словно бы хотел спросить: ну, что же вы, люди, не поостереглись, иль дело подставлять лоб под пулю?.. Ему было стыдно за свой интерес, он прямо-таки физически, до острой боли, которая сводила челюсти и гулкими ударами отдавалась в голове, ощущал этот стыд, и тем не менее ничего не мог поделать с собою, и переходил от одного тела к другому, а подчас нагибался и подолгу рассматривал, как и у солдат, казалось бы, одинаковые, сведенные одною смертною мукою лица. Он видел и кровь, все еще горячую, она била из человеческих тел, растекалась по земле тонкими, уже и не алыми, а какими-то темно-серыми, как солдатская цепочка, ручейками. Мефодий Игнатьевич был не в состоянии сдвинуться с места, он, может, так и не сумел бы сделать этого, когда б к нему не приблизился какой-то солдатик и не дернул за рукав шубы:

— Барии, а, барин?..

А потом силком не отвел в сторону, туда, где все еще стояли офицеры, не смея сдвинуться с места. И то, что офицеры были жалки и ничтожны и не походили на людей, способных на жестокие поступки, странным образом подействовало на Мефодия Игнатьевича, он вдруг почувствовал в себе силы, которых так недоставало минуту-другую назад, ярость, естественную для человека, встретившегося с очевидною несправедливостью и, чувствуя в себе все это остро и полно, набросился на офицеров и взял за грудки сначала одного, потом другого, дышал им в лицо и кричал что-то, показывая на людей, которым уж не подняться с перрона. Он ожидал, что офицеры станут оправдываться, может, призовут солдат, чтобы утихомирить его, или же сами постараются сладить с ним, хотя и непросто: был он вынослив и физически крепок, но офицеры словно бы не увидели в его действиях ничего особенного, не старались защититься и принимали ярость, обрушившуюся на них, едва ли не с облегчением.