Чтение онлайн

И это было хуже всего, разом смяло его ярость, сделало ее как бы неправдашней, идущей бог весть откуда, а только нс от желания действительно разобраться в происшедшем, и Мефодий Игнатьевич опустил руки и уж собирался уйти отсюда, когда услышал, как Крыжановский, а может, и не он, а пехотный офицер, Мефодий Игнатьевич так и не понял, сказал с обидою:

— А все вы… вы, господа подрядчики… Черт бы вас побрал вместе с вашею жадностью и неумением управлять!..

Мефодий Игнатьевич услышал злые слова, только думать об этом не было сил, опять вспомнил про клетку с железными прутьями, и на ум пришло, что эти офицеры и солдаты тоже из клетки, и у них, как и у него, нет ни на что своей волн, и каждый делает не то, что хотел бы, а что нужно кому-то, стоящему над людьми, может, тоже смертному, как и они сами, но всемогущему, дарующему людям жизнь или смерть… Но кто же этот всемогущий?.. Нет, не царский министр, он знавал подобных людей. Нет, эти люди не обладали властью, которая сделала бы их всемогущими, напротив, подчас казались ему не то чтобы жалкими и беспомощными, а все ж решительно зависящими от разного рода обстоятельств и условностей, перешагнуть через которые не смели… Но может, этот всемогущий сам царь? Мефодий Игнатьевич в растерянности оглянулся, появилось чувство, словно бы стоящие поодаль офицеры способны подслушать его мысли. Но офицеры и не глядели на него, все так же перешептывались теперь уже о незначительном и не могущем иметь отношения к недоброму делу, которому стали нечаянными виновниками. Он подумал о царе и вынужден был признать, что и тот не обладал необходимою властью, и не только потому, что ныне царствующая особа, по общему мнению, не имеет надобных для этого качеств, а потому, главным образом, что и над нею, как догадывался Мефодий Игнатьевич, стояло такое, что недоступно разуму.

Студенников так далеко ушел в своих суждениях, что в какой-то момент сделалось страшно, поспешил вернуться на землю. И, кажется, сделал это слишком торопливо и неумело, во всяком случае, стоило прикрыть ладонью глаза от ставшего неожиданно ярким солнца, как ощутил на сердце тревогу, и эта тревога была много сильнее страха, что испытал недавно, думая про чувство несвободы, которое живет в людях и влечет к краю пропасти… Показалось, что руки у него в крови, во всяком случае, меж пальцами появилась какая-то неприятная розовость, словно бы нечаянно прикоснулся к одному из красных ручейков, что так обильно растеклись по перрону. А тут еще слова вспомнил недобрые: «А все вы… Черт бы вас побрал!..» И впрямь недобрые, будто и он повинен в том, что случилось нынче. Да в чем же его-то вина, господи, иль не он стремился помочь людям? Небось с его участка не бежали, а наоборот, норовили всеми правдами и неправдами попасть туда.

Мефодий Игнатьевич со смущением, почти воровато оглянулся, а потом опустился на колени, набрал в ладони снега и долго растирал их… Не скоро еще поднялся, а когда снова поглядел на руки, они были и вовсе розовые, и это еще больше смутило, постарался побыстрее натянуть перчатки… Он говорил себе, что не виновен, и не верил, подумал, что, помимо своей воли, подобно солдатам, которые, не желая этого, стреляли в людей, и он совершил что-то, чему пет оправдания. Только он пока не знает, что именно, а когда узнает, будет невозможно жить на земле. Вспомнил лицо Христи Киша, и страшно стало, в лице рабочего была неприязнь, да нет, ненависть, которая удивила сначала, а потом отбила охоту помочь…

«Что же происходит со мною? — с недоумением спрашивал Мефодий Игнатьевич. — Со всеми нами? Отчего появилась ненависть?..»

Еще о многом хотелось бы знать, но ответа не было ни на один из мучивших вопросов. Сделалось обидно, что он не многое понимает, а было время, думал про себя, что толковый и расчетливый промышленник, который в состоянии ладить с рабочими: если, случается, и поругивают его, то поругивают незлобиво и даже с пониманием, что иначе поступить ему, влезшему в шкуру делового человека, нельзя… Он тешил себя мыслью, что люди не осудят, если даже он и закрутит гайки. Бывало, и закручивал, но лишь когда не сыскивал другой выход. Впрочем, все это осталось далеко, так далеко, что и не вспомнишь сразу. Он с чрезвычайной активностью занимался делом, потом дело двинулось вперед как бы само собою, уже не требуя с его стороны каких-либо усилий. И тогда стало скучно, и он постепенно отошел в сторону, впрочем, не забывая интересоваться прибылью, которую тотчас же вкладывал в новое, сулящее выгоды предприятие. А порою брал часть ее и отправлял в детские приюты и в заведения для немощных и слабых. Он делал это, когда становилось особенно скучно, и льстил себя надеждою, что люди не забудут его доброту. Впрочем, если бы кто-то сказал про эту надежду, Мефодий Игнатьевич обиделся бы, искренне полагал, что в том была не вся правда, а только часть ее. Да, конечно, ему хотелось, чтобы про его доброту помнили, по, если бы даже он знал, что ничего подобного не случится, вряд ли что изменил бы… Ну, не желают помнить, и не надо: Зато я помню… Мефодий Игнатьевич догадывался, что его благодеяния если и нужны людям, то не больше, чем ему самому. И это, как ни покажется необычным, вполне устраивало его. И вот все поломалось, было горько и больно, не видел вокруг ничего, что могло бы утешить, а ощущение несвободы ширилось, росло, и нельзя было никуда уйти от этого, и даже уже находясь возле Александры Васильевны, славной и милой возлюбленной, он все шептал упрямо и горячо:

— Клетка… Проклятая клетка…

Старуха поняла, что Бальжийпин уйдет, хотя он ни слова не говорил об этом, и стала готовиться к смерти. Не растерялась, нет, знала: рано или поздно — он уйдет. Только немного расстроилась, что это случилось так скоро, она не успела ничего сделать. К примеру, не сходила в рощу, возле которой сожгли мужа. Все время собиралась сделать это, но так уж получалось, что у нее или болела в ту пору голова, или отказывали ноги. К тому же ее вполне устраивало, что рядом находился человек, которого принимала за пришельца из другого мира. Старухе был дорог именно этот человек, а не тень Баярто. Правду сказать, уже начала помаленьку забывать ту тень, хотя случалось, видела ее в углу юрты, дрожащую и слабую, или посреди двора, стояла тень и смотрела долгим скорбным взглядом, но не на старуху, а куда-то в сторону. Это удивляло, порою спрашивала у тени:

— Ну, чего же ты, так и не взглянешь на меня? Иль я виновата перед тобою?

Не знала за собою вины и вздыхала устало, когда тень исчезала. Теперь старуха и не сказала бы наверняка, чья была тень: мужа или чья-то еще?.. Странно, кажется, стала действительно забывать облик прежнего Баярто, и это началось не сегодня и не вчера, много раньше, когда в юрте появился белый человек и она поняла, кто он… Она ни разу не говорила о своей догадке, хотя порою так хотелось, чтобы и он знал… Но помнила: тень исчезает, как только лучи солнца коснутся ее, а радость делается маленькой, незрячей, когда про нее начинают говорить люди. Молчала и когда белый человек уходил из юрты, хотя делалось тревожно. Чувствовала, он вернется, и тревога не была так сильна, чтобы забыть обо всем на свете. Эта тревога ни в какое, сравнение не шла с тою, последнею, какую испытала в первый день белого месяца, когда увидела, да нет, не увидела, пожалуй, глаза уже давно стали плохие, кожею ощутила боль, которая мучила его. Еще раньше, много раньше, когда начинала жить, слышала от людей, что принявшие другое обличье долго не задерживаются на земле, уходят, едва встретившись с ярой ли злобою, с людскими ли обидами… Слабы и не умеют постоять за себя и, столкнувшись с неправедностью, истаивают, как первый снег… Видать, и с Баярто произошло что-то, отчего он уже не сможет оставаться на земле.

Старуха поняла это и стала готовиться к смерти: с трудом, осиливая в теле слабость, которая сделалась в последнее время постоянною, сходила к дереву, обвешанному цветными тряпками, посидела у маленького, тихо журчащего ручейка-аршана, мысленно поговорила с добрыми духами, что выбрали это место и появляются здесь, лишь погаснут последние лучи солнца, чтобы узнать про людские дела, а если случится надобность — и помочь… А потом поднялась и пошла обратно. На душе было спокойно, ни о чем больше не думала, как только о том, что еще нужно бы сделать, иначе, если в спешке о чем-то забудет, духи будут недовольны, вынудят ее вернуться на землю в прежнем обличье. Старуха шла по таежной тропе, часто останавливалась, подымала голову, смотрела на кроны деревьев, на серые клочки далекого неба в просветах между ними и спокойно — и малый мускул не дрогнет в лице — прощалась с ними. На одном из деревьев, на ближней к земле ветви увидела лесную птаху, та сидела, распушив грудку и широко разбросав крылышки, в странной, почти неживой отрешенности от всего, что окружало. У старухи даже возникло ощущение, что лесная птаха едва ли заметила ее. Где-то старуха уже видела, а может, не видела, слышала про это?.. Да, да, слышала… Был у Баярто знакомый старик, пришел как-то, сказал:

— Встретил нынче в тайге птицу, сидит на ветке и с места не сдвинется. И на меня не глядит. Я постоял маленько, подошел, дотронулся рукою до серого крыла. И тогда птица приоткрыла глаз, посмотрела недовольно и улетела…

Старик помолчал, добавил спокойно:

— Однако скоро уйду к верхним людям. Птицею сделаюсь после смерти…

Старуха вспомнила о словах старика, который и впрямь через день умер, и не удивилась, не испугалась, приняла как знак. Помедлив, сделала шаг-другой в сторону сидящем птицы, шевельнулась мысль: «Вот если птица улетит, я…» Но мысль ие вызвала сколько-нибудь заметного волнения, старуха была все так же спокойна, приблизилась к птице, дотронулась до нее рукою. А дальше… дальше все произошло, как и в случае со стариком, и она приняла это как должное, с минуту постояла у дерева, отряхивая с нижних веток снежные хлопья и устало думая о том, что и она скоро станет птицею, но, наверное, ненадолго, уже зрила себя в облике молодой женщины.

— Да, да, сначала птицею, а потом молодой женщиной, и я снова встречусь с Баярто, и уж никто не разлучит нас

Старуха едва приметно улыбнулась сухими губами, под пяла голову и посмотрела вверх, туда, где кудрявилась густая, показавшаяся иссиня-бледною крона дерева, раз глядела гнездо, большое, черное и… пустое.

— Значит, это мое гнездо, и я стану прилетать сюда и сидеть на ветке дерева.

Старуха помедлила и пошла от дерева, решила проложить тропу к юрте. А вдруг придут к ней и тоже увидят гнездо и подивятся, до чего ладное и уютное?.. Она словно бы позабыла, что в юрте после нее никого не останется, и тропа вроде бы ни к чему. И впрямь позабыла, однако и вспомнив, не поменяла намерения и упрямо, часто останавливаясь, чтобы перевести дыхание, которое сделалось затрудненным, шла по глубокому снегу. Она положила себе свершить то, что непременно свершили бы предки, не очень-то задумываясь над тем, для чего это надо… В кармашке халата было немало поджаренных пшеничных зерен, не смогла бы сказать, как они там оказались, наверное, ходила в свое время куда-то очень далеко и взяла их с собой. Как все буряты, любила есть поджаренные пшеничные зерна и пить густой, с молоком, зеленый чан. Нащупав в кармане зерна, не удивилась, сочтя за благо, которое дано добрыми духами, не забыли, значит, и помнят про нее, взяла в горсть и аккуратно, по одному-два зернышка на шаг, стала разбрасывать их, приговаривая негромко:

— Когда я превращусь в птицу, другие птицы отыщут мое гнездо по этим зернышкам и прилетят в гости, и мне не будет скучно. Я однако, сделаюсь веселой, шумной птицей…

Странно, что она подумала об этом, что-то в душе, далекое и вместе близкое, как горное эхо, шевельнулось, напомнило, что в молодости была именно такою, отец, случалось, недовольно качал головою и говорил:

— Ах, девка, девка, маленько не умная, что ли?..

Но это, далекое и вместе с тем близкое, как горное эхо, воспоминание исчезло, едва возникнув, старуха не сделала ничего, чтобы вернуть его.

— Да, я стану молодой женщиной, — проговорила старуха. — Но сначала я побуду птицей…

Что-то в собственных словах не понравилось, может, слабое и невыразительное «побуду…»? Повторила еще раз пришедшее в голову слово и осталась недовольна тем, как оно прозвучало, все же не захотела отказаться от него, мимолетность какая-то была в слове, но еще и надежда, что дальше все исполнится именно так, как того хочет.

Старуха дошла до юрты, но не торопилась открыть полог. Долго стояла и смотрела сначала на небо, какое-то безжизненно синее, потом па белый, не греющий кругляшок солнца и негромко проговаривала легкие, словно бы ничего не значащие, однако же заставившие загрустить, слова. То были слова прощания со всем, что столько лет окружало: и с деревьями, черными на фоне ослепительно снежной белизны, и с небом, и с ветром, который шумел над юртой… Она проговаривала легкие, почти прозрачные, можно многое разглядеть сквозь них слова и в самом деле видела такое, что заставило сильнее забиться старое сердце, но не смогла бы сказать в точности, что видела, какие-то смутные, неясные образы и тени, много теней, они вроде бы и не имели к ней отношения, а все же старуха догадывалась, что это не так, и за каждым из образов стоит близкое и дорогое сердцу. А скоро перед внутренним взором стали проходить все те, кого знавала по прежним летам, но кого уже давно нету в жизни, многих едва ли вспомнила бы в привычном состоянии, а вот теперь видела отчетливо, примечала даже улыбку, мелькнувшую в лице, грусть, про которую не скажешь, что это обычная земная грусть, другая, не от мира сего, тихая и все понимающая… Они проходили перед нею, и для каждого сыскивалось доброе слово, и она успевала удивиться, как же много знает, а давно ли казалось, что ничего не помнит, все там и осталось, в прошлом. Но нет… И это радовало, даже подумала, что торопится уйти к верхним людям, иль нельзя жить памятью?.. Встречала немало людей, кто так и жил и находил в этом удовольствие. Но мгновение исчезло, сказала себе устало: