Чтение онлайн

— Водителя и количество пассажиров не видела. На стрелявшем была маска. Да, самое главное. Стреляли из сто первого или сто второго АК. Помнишь старую историю, когда списали большую партию автоматов и патронов к ним, которые якобы сгорели в пожаре?

— Позже стали просачиваться слухи, что пламя пожирало пустой склад, а оружие спиздили ранее, — задумчиво трёт подбородок Канарейка, копаясь теперь в своих ячейках памяти. — Тогда начальник тыловой части разбился вместе с семьёй на машине, а все причастные в то время к складу погибли от различных несчастных случаев.

— Представляешь, сколько этих стволов попало к песчанникам?

— Блошка, ты же понимаешь, что сейчас притягиваешь желаемую версию за уши? — с укором смотрит на меня он, качая головой. — Стволы разошлись по всему миру, в том числе и по нашим нелегальным организациям.

— Ты прав, — соглашаюсь, с трудом удерживая себя в сознание. — Мить, я больше не могу. Сил нет. Проследи, пожалуйста, чтобы мне вернули телефон с обещанной программой. Хочу увидеть сына.

— Отдыхай, — поправляет он моё одеяло и гладит по руке. — Я проконтролирую.

Голова разламывается от напряжения и усталости, во рту пересохло, но я не в состояние даже попросить пить, грудная клетка пульсирует при каждом вдохе и выдохе, а реальность стремительно ускользает от меня. Где-то на периферии сознания глухо доносятся шаги, щёлкает дверь, на мгновение пуская в палату гомон голосов.

Я отключаюсь и, кажется, вот-вот сползу в темноту, но вместо черноты проваливаюсь в багровое месиво. Кровь толчками выплёскивается из меня, из Андрея, из Давида, из всех наших парней, из бокса с моим малышом, из стен и с потолка. Она стекает ручьями, сливается в поток и устремляется к выдолбленной в камне купели.

Из неё раздаётся вязкий всплеск, поднимается тело, обмазанное красной жижей, и в нём я чётко узнаю Бахрута, скалящегося кровавыми зубами. Он смеётся, широко раскрыв пасть, и указывает остриём ножа на меня, произнося на повторе всего одну фразу: «Ты моя. Ты моя. Ты моя».

Пячусь назад, соскальзываю на землю, скребу руками и ногами, пытаясь отползти, и кричу, вырываясь из ужасного видения. Вокруг пищат приборы, всё также распространяя противный звук, но он сейчас для меня как якорь, за который я цепляюсь, чтобы вынырнуть наверх.

— Ты стонала во сне, — зевая, произносит Митяй, выпрямляя ноги и потягиваясь на стуле.

— Кошмар, — сиплю и сглатываю сухость. Ощущение, что в рот насыпали песок и размазали по нёбу и языку. — Дай пить.

Канарейка буквально капает воду на дно стакана и протягивает мне, помогая приподнять голову. Хочется огрызнуться и ткнуть его в собственную жадность, но он тут же отвлекает меня от навязчивой жажды.

— Пока ты спала Давиду провели ещё одну операцию. Все пули вытащили, но прогнозы неутешительные. Ждём. Приходили безопасники. Доктор их отправил домой, запретив тебя беспокоить. И ещё вот, — Митяй протягивает мне телефон, где в маленьком окне тускло светится помещение с двумя прозрачными кувезами и малышами в них. — Наш слева. Смотри, какую я ему крутую шапку купил. Еле нашёл подходящего размера. Хоть садись и самостоятельно вяжи.

Я стараюсь рассмотреть свою кроху, но в таком масштабе и в жутком качестве невозможно что-либо различить. Верю, что купленная шапка крута, но пока оценить её не в состояние.

— Спасибо тебе, — глажу пальцем по экрану, и меня вдруг осеняет. Канарейка находится здесь один, разрывается между мной, малышом и Давидом, не отходит от нас, поселившись в больнице. — Мить, где парни? Почему они не приходят?

Рената

Канарейка напрягается и откашливается. Видно, что я затрагиваю не очень удобную и приятную тему, потому что он закрывается и начинает подниматься со стула, чтобы уйти от разговора. Дав мне говорил о каких-то учениях, где заняты ребята, о запрете покидать ими базу, но по поведению Митяя делаю вывод, что меня систематически обманывали.

— Что с ними? — впиваюсь в него взглядом, требуя правдивого ответа. — Я так понимаю, Давид мне всё время врал?

— Он не хотел тебя волновать, — виновато опускает глаза Митяй и вцепляется в угол простыни, нервно теребя его пальцами. — Ты была беременная.

— Теперь нет, — обрубаю его невнятное блеяние. — Рассказывай.

— Парни в изоляторе, — трагично вздыхает Митяй. — Сначала туда заселили Медведя с Мухой, а неделю назад отправили и Скрипача с Боровом. Инкриминируют им игнорирование и нарушение приказа. Сильно волноваться не стоит. Там максимум понижение в звании или увольнение из вооружённых сил, но наказать и продавить их морально решили по полной.

— Тебя почему не тронули? — выдавливаю, представляя, что чувствуют мужики. Потеря Дрона, запрет на месть, предательство со стороны начальства, которое сложнее всего переварить.

— Можно сказать, что повезло, — пожимает плечами Митяй, невесело ухмыляясь. — Я тогда подцепил какую-то дрянь и валялся в инфекционном отделение госпиталя. То есть, оказался непричастным к нарушению режима. Теперь от меня требуют письменное подтверждение того, что я был посвящён в сговор парней, но не смог доложить из-за слабости и высокой температуры. Представляешь, они хотят превратить меня в стукача и побольнее ударить по пацанам.

— Как тебя сейчас отпустили?

— Савицкий распорядился. Отправил шпионить, а заодно поддержать тебя, — Канарейка улыбается и заметно расслабляется, не столкнувшись с моей истерикой.

Когда я только пришла в команду, все приняли меня в штыки, несмотря на хорошие отношения в детском доме. Баба в отряде была им поперёк горла, особенно в роли снайпера. Мне открыто в лицо говорили, что моё место на кухне у плиты, а не в боевом подразделение. Приходилось кровью и потом выбивать принятие и уважение к себе, как к полноправному члену команды.

— Не доверяет, — констатирую факт, подтягивая свободной рукой одеяло до подбородка. — Мить, достань мне одежду. Хочу сходить к сыну и к Давиду.

— Чёрт, — лупит ладонью себя по лбу Митяй. — Совсем не подумал, что ты голенькая лежишь.

— Ничего. Главное, малышу шапку купил.

Канарейка уходит, обещая вернуться в течение часа, а я беру телефон и снова пытаюсь рассмотреть свою кроху. Он такой мизерный, что инкубатор на его фоне кажется огромным. Рядом с другим ребёнком суетится медицинский работник, меняя памперс, пелёнку и что-то регулируя на приборах.

Я знаю, как назову сына, но из-за допотопного суеверия боюсь произносить имя даже про себя. Не сейчас, когда он беспомощный и неспособен самостоятельно дышать, когда шанс выживания не является стопроцентным.