Чтение онлайн

— Позвольте, моя госпожа, я расскажу вам одну историю. Мне было четырнадцать, когда мой самый старший брат, второй граф Босуэлл, привез в Хейлс невесту — прекрасную, как заря…

Маргарита помрачнела.

— Да, вы правы, — кивнул Джон с циничной усмешкой. — Она была даже слишком хороша для добродетельной леди… а мне было четырнадцать, я был ревнивый мальчишка, и любил старшего брата больше жизни. Я стал следить за ними, моя королева, хоть и стыдно теперь в этом признаться. Год после свадьбы они пробыли вдвоем, у нас на виду, не отлучаясь из замка, кроме краткой поездки в Эдинбург — брат хотел похвастаться своей красавицей, которая уже носила его ребенка, перед целым светом. За время их отлучки я даже пробрался в их покои, но и там не обнаружил ничего предосудительного. Я пришел к выводу, что графиня, по-видимому, любит своего мужа, и верна ему. А как решили бы вы?

— По-видимому… — эхом повторила Маграрита, глядя мимо железного Джона, прямиком в свое прошлое.

— Граф Босуэлл — сын своего отца, — негромко продолжал епископ. — Я готов принести в том присягу… если было это было не так, мой голос раздался бы первым еще двадцать лет назад, пусть даже правда стоила бы мне жизни. Но я ведь не только не усомнился — я был его воспитателем, дорогая моя госпожа.

Голос Джона потеплел и приобрел доверительные нотки.

— Ах, если бы я могла верить вам, ваше преподобие… но сдается мне, вы просто выгораживаете эту… этого белокурого черта, вашего племянника.

— Зависть и ревность… — улыбнулся в ответ Джон Хепберн.

Королева изменилась в лице.

— Зависть и ревность, — подчеркнул Джон, — о нет, моя королева, они не позволили бы мне ошибиться… вы можете верить мне вполне.

Он не сказал — сын Адама, он сказал — сын своего отца.

Епикопу Брихину даже не придется подвергать себя епитимии за ложь под присягой.

Он снял одну из причин заключения, но оставалась и вторая, куда более существенная — ибо неуправляемая.

Кровавый след тянулся за Робби от Киркубриджа, Чевиотов и до Ланарка — по свежему снегу, как прежде — по траве, по осенней листве. Молодой Эллиот словно с цепи сорвался, он со своей кошмарной сотней гулял по обеим сторонам границы, вдоль и поперек. Сгоревшие фермы, обобранные жители, изрубленные тела в придорожных канавах… Если он таким образом хотел дать понять властям, что только Белокурому под силу держать его в узде, то добился прямо противоположного — король решил оставить Патрика за решеткой до тех пор, пока не повесит его капитана. Робби уже дважды был вне закона — и как Эллиот, и как «конченый», ибо старинный его лэрд, Бранксхольм-Бокле, кому он служил по присяге прежде Босуэлла, торжественно объявил, что больше не желает его услуг и дал награду за его голову. Но мало было объявить награду — никто, ни даже Клем Крозиер, поставивший то себе в кровный долг, не могли взять Роберта Леди Эллиота, ни живым, ни мертвым, ни даже ухватить след его галлоуэя, ни дым от его костра.

С первым снегом Патрик Хепберн, Белокурый граф, перестал выходить из камеры, смотреть под скалу со стены — потому как всякий раз его немыслимо тянуло кинуться вниз. Он зримо, почти ощутимо представлял свое тело, изломанное, распростершееся на белом, в пятнах крови… тут, кстати, и обозленный король сделал доброе дело, запретил прогулки. Йан МакГиллан каждый божий день с прежним упорством являлся в замок, пока, наконец, ему самому не пригрозили повешением, и Брихин забрал верного слугу к себе, в Босуэлл-Корт. Брихин вновь обосновался в родовом гнезде, ибо делать визиты к племяннику, совершая поездки в епархию, не имел возможности. И опять в столице поползли слухи о благочестии Брихинского епископа, толпы нищих опять дожидались его во дворе, моля об исцелении, а в народе стали поговаривать, что король несправедлив к молодому Босуэллу… ведь кто угодно может пострадать из-за того, что опрометчиво выбрал себе в капитаны убийцу! У молодого человека просто не было опыта, но гноить его за это в темнице… Король регулярно бывал извещен о слухах подкупленными Брихином грумами, злился очень, но сделать ничего не мог, ибо народ, как таковой, высечь невозможно. Мать писала Патрику раз в неделю, почтари Максвеллов сбились с ног, отвозя ее послания, но лорд Джон, сам только-только покинувший камеру, не возражал. Это были нежные письма, начинавшиеся обычно словами «возлюбленный сын» или «драгоценное дитя мое», и Патрик перечитывал их по многу раз, не потому, чтобы выучивал наизусть, а потому, что разгадывать вновь и вновь форму и значение букв, представляя мать, сидящую за письмом или диктующую его писцу, было для него отдушиной в лучший мир. В единственный мир, куда хотел бы он вернуться. О придворной своей карьере Белокурый не жалел ни капли.

Одна и та же мысль неотступно грызла его: как? каким образом можно было для Джеймса так грязно предать его? Ведь король умен и, как выяснилось, вполне сведущ в делах государства — убей Робби хоть две дюжины христианских младенцев, Джеймс дал бы Патрику оправдаться, если бы в самом деле не хотел усадить того за решетку. Но зачем? Белокурый вспоминал, как по-щенячьи был предан Стюарту всего лишь два года назад, еще не зная короля, в мирном Сент-Эндрюсе, и ему становилось муторно, тошно, стыдно. И он поверить не мог, что такое внимание, благоговение, преклонение король мог бестрепетно продать за двадцать тысяч сребреников. Продать — и не сдержать слова. Джеймс выдвигал новые и новые условия того, как мог бы Хепберн оказаться на свободе. Он лгал, изворачивался, лгал снова. Он был мерзок, труслив, двуличен, алчен. Он был вовсе не тот король, кому некогда Белокурый граф давал оммаж в тронном зале Стерлинга. Патрик чувствовал себя использованным и оскверненным в своей привязанности, как худшая шлюха, как последний дурак. Ему никто не объяснил пока, что в любви и во власти это равно часто встречающиеся ощущения.

Конечно же, он молился. Тем жарче, чем меньше был срок заключения, когда же медленно текущее время перевалило за полгода, молитва превратилась только в способ некоторое время не думать о Джеймсе Стюарте. Сперва он молился о просветлении разума короля, о высшей справедливости, о возвращении себе свободы и чести, и просто — о милости Господней, что бы она в себя не включала. Дядя принес церковных свеч, ежедневно молодой Босуэлл становился на колени, замирая взором на трепещущем язычке огня, и говорил, говорил, говорил на латыни с Богом. Бог молчал, и с неба не раздавалось ни слова в ответ. Босуэлл каялся в грехах только перед Господом — в убийствах, грабежах и распутстве, mea maxima culpa, но смирение не было чертой, присущей его натуре, и вот уже среди латинских фраз прорывались шотландские и гэльские проклятия венценосному врагу. Именно тогда, зимой, перевалившей на тысяча пятьсот тридцатый год, Патрик Хепберн отчетливо понял, что значит слово «враг», до сей-то поры даже blood feud казалась ему легкой игрой в преследование. И он перестал просить небесной милости, ибо понял, что уста его останутся осквернены ненавистью, сколько об этом не говори. Он благодарил Бога-Отца, что дожил до утра, и Иисусу каждый вечер вручал свою душу, ибо на суд, на казнь могли взять и среди ночи, и так он проводил долгое время сумеречной зимы, пока король никак не мог решиться — казнить или облобызать.

Епископ Брихин, наклонясь, грел руки над очагом, острый запах торфа не смущал Джона Хепберна, и даже не заставлял его щуриться, чтоб не слезились от дыма глаза. Уже стоял апрель, Босуэллу было позволено послушать пасхальную мессу в часовне Святой Маргариты, но, кроме того, на вольный воздух его не пускали. Чтоб не ослабеть вконец, граф потребовал себе тренировочный меч — хоть детский, деревянный, допустили только не окованный железом… как будто человек с деревянным, даже окованным мечом, мог прорубиться через швейцарскую гвардию короля. Босуэлл усмотрел в этом еще один способ для Джеймса унизить его и насмеяться, и был болен от гнева и тоски еще неделю. Унижение, бесправие, неопределенность судьбы — эта триада постепенно завладевала его сознанием, несмотря на все усилия дяди. Король в сотый раз подтвердил епископу Брихину, что Босуэлл может рассчитывать на помилование только в том случае, если приговор, вынесенный Хранителем Марки Эллиоту, будет приведен в исполнение. Хоть самими Хепбернами, хоть палачами Стюарта — это уж безразлично.

Патрик покачал головой:

— Но Роба никто не поймает, уж я-то знаю… стало быть, мне тут гнить до конца жизни.

— Посмотрим, — Брихин помолчал и нехотя признался. — Болтон вышел на охоту.

— Что?!

— Что слышал. Найдет Эллиота, убьет его, и тебя отпустят.

Белокурый потерял дар речи, а потом прошипел:

— Вы там совсем с ума посходили? Передай Болтону, пусть немедленно возвращается в Хермитейдж и сидит тише воды, ниже травы… слыханное ли дело, чтоб мой кастелян пытался убить моего же капитана! Я не дам на это ни приказа, ни позволения!

— А это уж не тебе решать, — веско сказал Брихин. — Свобода графа Босуэлла стоит жизни конченого Эллиота.

Патрик крепко разругался с Брихином и почти не спал в ту ночь.

Шотландия, Мидлотиан, лето 1530

Над Чевиотами сгущались сумерки. На рысях не больше часа — и вон она, английская граница, а там — Риды и Грэмы, которые когда друзья, соперники, а когда и враги, не угадаешь. Патрик Болтон забрался очень далеко от дома и чувствовал себя неуютно в незнакомой местности. По уговору он отставил весь отряд за спиной, и бока ему прикрывали только Бинстон и Рональд Хей — исстари такая привычка была у Эллиотов, торговаться трое на трое.

Всего года полтора прошло с момента, когда вот также трое братьев Эллиот из Парка в Лиддесдейле спускались с холма на встречу с вернувшимся в Хермитейдж лэрдом. Теперь к Болтону снова шагом подъезжал младший Эллиот, и снова они были на волос от резни.

Болтон мог бы поклясться, что за последний год, начиная со смерти злополучного Уилли Скотта, Роб не сходил с седла, прервавшись в грабеже и убийствах только на короткую отсидку в Джедбурге, откуда его вытащил Патрик. Он отощал в бегах, высох телом до сплошных мускулов, был гибок и тверд, как стальной клинок, и вдобавок больше никто не решился бы назвать его «Леди Эллиот», теперь у него был взгляд мужчины, убийцы, дьявола. Он стал жесток наподобие Хея, и говорили, что и убивает он теперь больше для развлечения, чем по необходимости. Братья — и те не могли ничего от него добиться, похоронив еще при жизни, ибо все одно, вскорости ждала Роба пеньковая петля или поцелуй милосердия.

Эллиот первый отворил уста:

— Мое почтение, Патрик Болтон. Зачем пожаловал?

— Хотел повидать тебя, Роб.

Повисло молчание. Роберт улыбался, глядя на бывшего подельника. На лице его было написано: «бери, если сможешь».

— Ну что, повидал?

— Повидал, Роберт. Выглядишь так себе.

— Уж извини, старина, все дела, дела…

Вот стоило за этим тащиться в Чевиоты. Ясно же было изначально, что Эллиот не станет разговаривать. Вечно завиральные идеи Брихина добавляют хлопот старшему брату. И все-таки Болтон сказал то, за чем приехал: