Чтение онлайн

Король держал свое слово хотя бы в этом — шли первые дни января.

На Грассмаркете вокруг королевских виселиц уже собралась толпа, и две телеги прошли сквозь беснующуюся в предвкушении развлечения стаю — та, с приговоренным, и вторая, с мятежником — прошли сквозь поношения, непристойные вопли, позорные обвинения черни, сквозь град камней, дерьма, отбросов. Патрик не видел Роберта впереди, тот лежал в соломе на дне возка. Наверняка сторожа за эти дни покуражились над ним на славу: не граф, не кузен короля, не рыцарь, вообще никто, обреченный, уже почти мертвый. Шел к виселице Роберт скверно, честно сказать, почти не шел — тащили волоком, правая нога точно была перебита… для тех, кто помнил его танцующую, легкую походку, зрелище не из лучших. Нательная рубаха разорвана и кругом в крови, свежие и старые раны вперемежку на обнаженной груди, на шее, на голове, руки связаны, вместо левой кисти — месиво раздробленных костей, обернутых тряпкой. Но на эшафоте стоял прямо, хотя и бледнея от боли, длинные темные волосы, грязные и спутанные, заметал мелкий снег. Патрик не мог понять, отчего продрог до самого сердца, от этой картины полной, жестокой обреченности, или все-таки это январь… просто январь. И это несправедливо, Господи. Помимо того, что он первый раз видел казнь своего ближнего — прошедшего с ним огонь и воду, разменявшего по два раза смерть на жизнь и наоборот, мужчины, с кем он делил кров, хлеб, виски, дружескую привязанность, плащ в ночлеге, клинок в драке… не так должен был умереть лучший рейдер Эллиотов, Роберт, младший брат лэрда Парка — в бою, в седле, прошитый арбалетным болтом, в схватке, с клинком в руке, да хоть с распоротым от чужого ножа горлом, но не в джиге висельника. Тюремный священник, багровея от смущения, поднес ему распятие, почти ткнув в лицо, Роберт терпеливо приложился, потом улыбнулся, что-то сказал в сторону… преподобный в ужасе перекрестился и поспешно отступил. До сей поры Робби никак не выказывал внимания к присутствию на казни своего лэрда, ни словом, ни единым жестом. Безучастен, сосредоточен и спокоен, как перед броском на врага — так он уходил в смерть. Но когда ему на шею уже накинули петлю, вдруг нашел графа глазами и крикнул:

— Прощай, Белокурый! Не поминай лихом, будь счастлив!

— Прощай, Робби! — заорал Патрик в ответ, поднимаясь на повозке во весь рост. — Легкой тебе дороги, а там увидимся!

Несмотря на полумонастырское детство, у Патрика были особые представления о мире ином. Ему казалось разумным, что на другой стороне луны собираются только те, кого ты любил при жизни. И он охотно взял бы туда с собой Робби Леди Эллиота — чтобы, как здесь, прикрывал ему спину в бою.

Он видел, как в свалке падают его кинсмены под ударами мечей, и кровь, и брызги мозга на проломленном черепе, и развороченные кишки, и не морщился, как полагалось Босуэллу, но когда пенька с хрустом сломала шею Робу Эллиоту, на мгновенье прикрыл глаза.

Эта его слабость, конечно, тут же подтвердила молве их с Робертом любовную связь, но Патрику было уже все равно. С Грассмаркета его отвезли обратно на скалу, за решетку. Разумеется, король и не думал отпускать Босуэлла на свободу.

Горящий взгляд Эллиота из петли еще с полгода заставлял его просыпаться по ночам в холодном поту.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, январь — март 1531

А потом он вообще перестал спать по ночам. Время сливалось в одну клубящуюся массу и облепляло глаза и уши — голосами и лицами. К нему приходили люди — и те, кого он видел раз в жизни, и те, кого любил, кого убивал. Здесь был старый Джон Хепберн, угасающий в кресле напротив камина, утомленный долгой жизнью, изливающий на внимающего потомка фамильную ненависть и алчность, не кротость, нет. Здесь были Пегий Пес Дуглас, и Роберт Эллиот, и Берк Маршалл — последний за минуту до того, как окончательно сдохнуть. Было бесчисленное множество Армстронгов, начиная от Джона Полурылка до растерзанной Джобом девочки. Был безымянный мальчишка-рейдер, самый младший в команде Берка, почти наверняка зарезанный Эллиотом в погоне возмездия. Здесь был Руперт Хепберн тоже — вот дьявол! — с петлей на шее! И даже Додд Бастард, еще не запытанный ими вконец, когда глядел на дядю с пониманием неизбежности в глазах. «Ты, Болтон…» — вновь говорил он, и напрасно было ему объяснять, что только имена у них одинаковые, что это не Белокурый засаживал ему в развороченный живот раскаленную кочергу — он не слушал объяснений, он улыбался, и из разорванного рта его ползли розовые, жирные черви. Ночь за ночью в сумерках приходили люди — не всегда с искаженными местью лицами. Они могли просто собраться возле ложа и смотреть, смотреть на него долгими часами своим мертвым безучастным взглядом, даже если снились ему — живые. И тогда черти начинали завывать и похохатывать, наползая из-под кровати, окружая постель, голосами, полными чудовищного злорадства. Но звучали они, только когда он опускал голову на тюфяк, закрывал глаза — а стоило снова сесть, и вопли адского воинства прекращались. Он перестал ложиться вовсе. Некоторое, недолгое время помогал молитвенник, пока Патрик не запустил им в особенно развязного черта, который смердел ему в лицо, оголив толстый, зловонный зад. Большую часть времени он теперь просиживал, прижавшись спиной к стене, завернувшись в плащ, глядя в одну точку. Иногда ему удавалось поспать днем, но чаще сон не шел в его голову вовсе, а потом в одну из полночей он увидел самого. У дьявола было пустое черное лицо, он занимал собой половину камеры и держал в руках Библию. Сердце Белокурого пропустило удар, он понял внезапно, что болен — много дней подряд болен от страха смерти, небытия, и от осознания собственной неизбежной смертности.

Дьявол привел с собой женщин.

Сперва это были хорошо знакомые дамы, столь же хорошо одетые и воспитанные, но они затем скидывали с себя одежду и предлагали себя графу в немыслимых позах. Это было нестерпимо смешно, и он смеялся, до тех пор, пока не пришлось отбиваться от них всерьез. Они шептали скабрезности, проникая в ушную раковину острым, словно змеиным языком, расписывая, как позволяют любить себя не только своим кавалерам и мужьям, но и слугам, и животным. Повсюду на себе Патрик чувствовал их липкие руки и губы, они оставляли на коже ощущение прикоснувшейся лягушачьей лапки и холодили даже через одежду. Пришла к нему госпожа Джоанна, ныне покойная от потницы, насмешливо рассказавшая, что соблазнила его по наущению сатаны. Пришла старая Маргарита Тюдор, поставившая его на колени и грубо использовавшая для своего удовольствия. Пришла и доброжелательная, словно матушка, черноглазая и горячая леди Элизабет Скотт, сотворившая с ним такое, и вспоминать-то о чем было омерзительно. Приходили служанки и трактирщицы без числа, все Мэри и Дженет, когда-либо поваленные им на солому, придворные дамы и босоногие девчонки Границы, женщины множились и множились, затевая вокруг ошеломленной жертвы неистовые пляски ведьм. Дьяволицы эти показывали свою настоящую суть, обращаясь звериными самками, и насиловали его самым непристойным образом. Никогда уже не забыть ему гнилой, растлевающей душу похоти тех видений… Сердце второй раз пропустило удар, когда в веренице этих тварей вдруг он увидел сестру, тянущую к нему обнаженные руки с не меньшей развратностью, чем остальные. По мере того, как ослабевший от морока Патрик Хепберн отползал к стене, пытаясь избавиться от ее внимания, она с хохотом хватала его за голени и бедра, и ее прикосновения к промежности наполняли брата запредельным ужасом. Руки у Джен были словно из чистого льда и проворные, будто сороконожки… он начал стаскивать с себя одежду, как если бы ее, словно гончую, пущенную по ложному следу, можно было отвлечь скинутым покровом. Да она и была — он только сейчас это понял — гончей дьявола, течной сукой в Дикой охоте, той самой, что выжрет из груди его душу и отнесет в ад. Дженет осыпала его похабными словами, побуждая не стесняться и наконец взять ее, и разоблачилась сама — ее юное тело сияло во мраке камеры, словно жемчужина, то было прекраснейшее творение Господа, какое он только видел среди женских тел… низ ее живота пламенел ярко-рыжим пятном кудрей, и это видение помимо воли приковало к себе взор Белокурого, а после сестра раздвинула ноги… Дьявол торжествовал, а он был побежден, ибо тело предало его, он, проведший в вынужденном целибате больше полутора лет, чувствовал невероятное, мучительное возбуждение от этой картины, сознавая, что тем самым губит себя навеки.

Джен, подманивая, протянула руку, ее острые зубки ощерились в победной усмешке.

Он все еще не мог отвести взгляда от ярко-рыжих завитков, и чувствовал затылком, прижатым к каменной кладке, как дрожь его тела уходит в стену, он сам был каменным до боли, когда…

Кто-то очень холодный и трезвый в его голове, вопреки всем этим беснующимся фуриям, вдруг сказал ему:

— Патрик, твоя сестра — шатенка…

Был ли то голос Брихина или иного ангела-хранителя, он не знал, но все разом встало на свои места. По-прежнему болел пах, в глазах было темно, и его трясло от ужаса, но если это не Джен, то известно, что следует делать. Ни один Хепберн не сдавался без сопротивления — ни человеку, ни дьяволу. Патрик осторожно, чтобы не спугнуть врага, нашарил рукоять меча, стиснул зубы и кинулся в бой… утром молодого графа нашли без сознания, забившимся в угол, полуголым, с деревянным эфесом в руках, сам же меч был в щепки разнесен о стены, о сломанную кровать, постельные тряпки разбросаны и соломенный тюфяк вспорот, крысы подъедали остатки похлебки из разбитой миски на полу. Тюремщик, получавший второе жалование от Брихина, счел необходимым сообщить тому, что «с его милостью неладно». Его милость пролежал пластом в нервной горячке дней десять, его причастили и соборовали в беспамятстве, и никто не давал и полупенни за то, что молодой Босуэлл определенно выживет, а главное — сохранит рассудок.

«Натура, стало быть, крепче, чем кажется, странно, что это произошло только теперь… если перемогся в эту ночь, должен выжить», — думал Брихин, кладя руку на высокий белый лоб, липкий от пота. Он просиживал возле ложа племянника вот уж которые сутки, ел мало, почти не спал, молился не очень много, скорей сосредоточенно думал куда-то в сторону неба, обвязывая мокрыми тряпками голову графа и вместе с Йаном МакГилланом перестилая влажнеющие простыни. Постом, молитвой и узилищем Брихина было не сломить, и дьявол остерегался являться ему, опасаясь скептического ума Джона Хепберна, который попросту не верил в этого врага христианских душ. Однако знал Брихин и то, что душа, даже в отсутствие дьявола, есть великий тайник и сложная загадка, и здравие ее зависит от мелочей, и хребет ей ломает легкая соломинка, когда уже, казалось бы, самое страшное позади.

Глядя, как горит в огне племянник, думал Брихин еще вот о чем — где ошибся он лично. В том ли, что отказал Патрику в попытке побега? Но мало просто бежать, Эдинбургский замок — это вам не Рэби; помимо случайностей, от которых Босуэлл мог погибнуть при бегстве, это привело бы к прямому восстанию против сюзерена и необходимости вести войну как в своих землях, так и по всему королевству. Королевство мало волновало Брихина, но семья Хепберн была недостаточно сплоченной, чтобы выдержать такое испытание, не расколоться и сообща вознести своего графа на вершину фортуны. Да и сам глава рода, покосился на него Джон, не был готов к затяжной и длительной войне с королем. Патрик Хепберн, третий граф Босуэлл, еще недостаточно извращен сердцем, чтобы противостоять Стюарту. Даже после предательства, тюрьмы, побега, восстания, позови его король для мирных переговоров… он бы пришел, конечно, а дальше случилось бы все то же, что с Джоном Гилноки Армстронгом. Странная натура короля, где в равных долях были смешаны благородство, лживость, коварство, мошенничество, сентиментальная чувствительность, трусость, глуповатость, прозорливость, привязчивость, мстительность, делала почти невозможной игру по правилам. Тогда следовало, вероятно, еще раз подкупить Джеймса Стюарта? Брихин вздохнул и нахмурился. Он поднял налоги с арендаторов вдвое, он выжал все соки из хозяйств и кладовых трех замков Босуэлла и даже запустил лапу в церковную казну собственной епархии, но не смог собрать заново той суммы, которую он внес первым залогом. Кроме того, не было никакой гарантии, что, получив деньги, король вновь не обманет Хепбернов, ибо прецедент налицо, а старший брат Болтон до сей поры ставит ему в вину разбазаривание богатств семьи и вскрытие его личного тайника в Хаддингтонской церкви, как будто бы именно это не обеспечило ему, Болтону, освобождение.

Что оставалось? Душа, чувства. Морэй писал, что Его величество погрустнел и был весьма впечатлен трогательной историей с монограммами, стало быть, не зря бастарды приора добрую неделю портили стекла в замке… Морэй превосходно отыграл интермедию, толстый пройдоха, однако толку от этого Брихину не было никакого. Благодаря широкой сети знакомств епископа и его щедрости, подле короля то тут, то там находился человек, который с печальной миной вспоминал о красоте, уме или доблести графа Босуэлла, и Джеймс был вынужден выслушивать похвалы плененному кузену, хотел он того или нет. Но почему-то в данном случае воспоминания не смягчали сердце короля, и даже более того. Монсеньор Данбар раздраженно рекомендовал упрямому епископу более не надоедать Его величеству просьбами о помиловании родственника, если Брихин не хочет неприятностей для себя лично. Брихин не хотел неприятностей, Брихин искал лазейку. Как политик, епископ вполне понимал короля, но придерживался той точки зрения, что корыстолюбие в Стюарте взяло верх над логикой — или Данбар не осмелился посоветовать королю единственно верное. Если уж ты заковал в железо всех главарей границы и желаешь их укротить, то сделать это можно только одним способом. Убить. То же, что король, даже обобрав, отпустил их, сотворило ему врагов среди приграничников куда худших, чем они были до того. Поэтому, если Джеймс возьмется за ум, то быть племяннику без головы. А вот если сглупит, поддавшись алчности или сердечной склонности… Но пока что Джеймс Стюарт бил все — и тонкие, и грубые — расчеты Джона Хепберна, и это очень раздражало епископа.

— Дверь… — попросил он глухо, почти невнятно, — откройте дверь. Здесь темно, здесь очень темно, ваше преподобие…

Джон Хепберн сжал вслепую протянутую к нему руку, пояснил:

— Тут нельзя открыть двери, Патрик.

Джон Хепберн перевел дух — не только пришел в себя, но и узнал его, это больше, чем можно было ожидать. Рука Белокурого, скользя, прошлась по дядиному предплечью, плечу, лицу, снова упала на плед, сжалась в кулак.

— Нельзя… отчего же нельзя? Тогда хотя бы окно, — попросил он.

— Темно, потому что сейчас ночь, — объяснил ему епископ, как ребенку. — Скоро рассветет, и ты увидишь…

— Никогда не рассветет, — слабо возразил племянник, — вы не знаете, где я был.

— Слава Богу, ты пришел в себя, остальное неважно.

До конца жизни Босуэлл не терпел тьмы в незнакомых помещениях и наглухо закрытых дверей.

— Вы не знаете, где я был… — повторил он вновь и провалился в сон.

Оставив при нем Йана МакГиллана, Брихин и сам отправился в Босуэлл-Корт — выспаться за всю неделю. С того дня болезнь отступила, и граф пошел на поправку, но его душевное здоровье оставляло желать лучшего. Большую часть времени он пребывал в апатии, однако еще случались вспышки фамильного темперамента, тем более страшные, что почти полностью обессиливали его.

Когда епископ вновь вернулся в тюрьму на скале, то нашел племянника бледным и слабым, одетым в чистое, но сидящим на постели в излюбленной позе — спиной в стене, как если бы он всегда опасался удара сзади. Долгий и пронзительный взгляд впился в Брихина, едва тот вошел в камеру, а дальше прозвучал вопрос, который Белокурый хотел, но не успел задать Джону перед своей казнью — перед казнью, которой не было, которую заменила гибель Роберта:

— Расскажите мне про смерть, дядя… я убивал, но я не знаю, что это.