Чтение онлайн

Несколько мгновений, украденных у времени и судьбы, миновали скорейше.

— Господь милосердный, помилуй нас, Джон, это грех, это ужасный грех, как вы могли так обойтись со мною…

Она едва не плакала снова.

Джон Брихин, выпустив Агнесс из объятий, прислонился к стене, чуть запрокинув голову, сквозь полуприкрытые веки глядя на свою перепуганную даму. Сердце его билось столь сильно, что сотрясало грудь под сутаной. Он выглядел, как человек, пьяный от плотского желания, но трезвел с каждой минутой — церковная выучка хороша тем, что принуждает держать в узде свои чувства.

— Не бойтесь, Агнесс, — наконец произнес он очень мягко и по привычке чуть насмешливо. — Я помню, что вы запретны для меня трижды, и не заставлю вас рисковать спасением души… хотя, будь цена только в моей душе и жизни, я отдал бы их с радостью, дражайшая леди. Спасибо, что позволили немного помечтать.

— Помечтать?! — урожденная Стюарт понемногу приходила в себя.

— Я убил бы всякого и увез вас, чтоб жениться хоть силой, — прервал ее Джон Хепберн своим спокойным голосом, — не будь рукоположен к тому черному дню, когда погиб брат, а вы овдовели, дорогая. Не будь я так беден…

Повисло долгое молчание. Не было надобности что-либо объяснять. И потому железный Джон сказал то, что она и ждала услышать в этой тишине, с легким вздохом:

— Возложите на меня ваши печали, дорогая Агнесс. В конце концов, именно за тем меня и сделали священником.

— Это было чудовищной ошибкой…

— Что именно? — улыбнулся Джон. — Не отвечайте, не надо… оставьте мне право думать, что вы пожалели именно обо мне.

— Это так, — отвечала она медленно. — Мне жаль вас, потому что вы всегда были добры ко мне… как брат.

— Я всегда любил вас, с той минуты, как впервые увидел… рядом с братом.

Они стояли в нише галереи, в десяти футах от входа в часовню королевы. Джон Хепберн пообещал пажу исповедь, но исповедаться выпало ему самому. Он говорил негромко и недолго, однако эти несколько фраз упали в слух леди Максвелл, словно горящие стрелы, поджигающие кровли в осажденном городе. Она чувствовала, как обрушалась ее оборона, и, когда епископ взял ее за руку — самым естественным жестом, сплетая пальцы со своими в замок — не отняла руки. Если бы кто-нибудь застал их в этой галерее, где время остановилось, то решил бы, что Брихинский епископ, лицо которого сейчас во вдохновенности спорило с первохристианскими проповедниками, говорит о бренности мира своей суетной прихожанке… в известном смысле, Хепберн и в самом деле разъяснял ей свой символ веры.

Потом они оба молчали.

После Агнесс взглянула на Джона, который ожидал от нее не решения, не ответа, но хотя бы одного слова.

— Видит Бог, Джон, я любила вашего брата первой и самой сильной любовью… — Агнесс Максвелл помедлила, собралась с духом и все-таки завершила фразу. — Но сейчас мне кажется, что единственный мужчина, за кем мне надлежало быть замужем — это вы… и что перед этим ваша бедность! Спасибо за то, что сделали для моего сына… Адам не смог бы дать ему больше, в Адаме была мягкость, непозволительная с таким, как Патрик… и спасибо, что любили его!

— Только не выдавайте меня графу, леди, этот паршивец и так вил из меня веревки, пользуясь своим сходством с вами, — хмыкнул Джон Хепберн.

Привстав на носочки, леди Максвелл потянулась и поцеловала бывшего деверя в лоб.

— Как покойника! — ухмыльнулся епископ. — Даю слово, Агнесс, я вытащу нашего графа из-за решетки, или гореть мне в аду, кровь Христова!

— Вы — самый удивительный человек из всех, кого я знаю, Джон Хепберн, — улыбнулась в ответ Агнесс. — Итак… исповедь, ваше преподобие?

— Если вам угодно, моя любимая, — глаза Брихина блеснули.

Час спустя паж Роберта Максвелла встретил его мачеху выходящей в самом деле из королевской часовни. Она была задумчива и тиха. Мальчишка заглянул в полуоткрытую дверь — Джон Хепберн, епископ Брихин, коленопреклоненный, стоял на молитвенной скамье, уронив голову на руки жестом то ли крайнего опустошения и бессилия, то ли глубокого покоя. Из длинных сильных пальцев сочилась темная, густая нить янтарных четок, на которой мерно покачивалось распятие.

Но сдержать обещание, данное леди Максвелл, Джону Хепберну выпало далеко не сразу. Епископ Брихин не отправился к королеве немедленно, как-то можно было бы ожидать. Он позволил Ее величеству отдохнуть от хлопот, создаваемых Хепбернами, и снова появился во дворце лишь через две недели, подгадав под очередной визит к племяннику. Ожидая, когда ему дадут знать о том, соблаговолит ли королева принять его, Брихин с глубокой иронией припоминал обстоятельства их последнего общения с Маргаритой — когда он спасся от ее интереса исключительно постом и молитвой. Сейчас, окрыленный доверием и лаской Агнесс, он, конечно, мог бы в известном смысле принести себя в жертву интересам семьи и конкретно — графа…

Или не мог.

С шорохом отступила шпалера, Ее величество вышла из кабинета в зал, села возле камина, поманила просителя жестом пухлой руки. Созерцание этой полнокровной дамы, тучной, словно стада египетские в счастливые семь лет, тут же вернуло благочестивого епископа в объятия обета целомудрия. Пожалуй, все же стоит попробовать не столь явное обольщение, как он планировал попервоначалу.

Раздался голос, низкий, грудной, властный. За прошедшие полтора года Маргарита Тюдор прибавила не один фунт веса.

— Что вам угодно от вашей королевы, ваше преподобие?

— Милости, — отвечал тот. — Милости и справедливости, Ваше величество.

— Я знаю, о ком вы пришли просить, епископ… право, это не в моей власти.

Джон Хепберн молчал и ждал, и взгляд его, светлый, прозрачный, сияющий, разрезал это молчание Маргариты и пространство вокруг нее, как алмаз режет стекло. Он смотрел королеве в глаза, но она чувствовала себя едва ли не раздетой. Ужасная порода эти Хепберны, и в каждом из них, даже под сутаной, скрывается бунтарь, убийца, грабитель, насильник, воин. Джон Хепберн мимолетно улыбнулся, голос его прозвучал мягче лучшего шелка:

— Моя непреклонная госпожа…

И так он произнес это, что Маргарита вздрогнула. Мало кому удавалось так нежно совместить в одном и том же тоне обожание и угрозу. Внезапно Маргарита словно перенеслась на тридцать лет назад, ибо так когда-то говорил его отец, на которого Джон обликом не похож нимало, посол Его величества в Англии, шотландское исчадие ада Патрик Хепберн, первый граф, беспринципная коварная тварь, убийца короля… и теперь голос праведника Брихина воскресил это невозможное воспоминание. Так вот от кого перенял мальчишка Босуэлл и манеру, и ухватки, и дьявольское, искусительное, ледяное обаяние — от дяди-церковника. Сорокалетняя королева быстро взглянула на молодого епископа, но тот был само спокойствие, сама безмятежность. И вновь заговорил, снимая морок своего предыдущего, вполне плотского заклятия: