Чтение онлайн

Слова Джеймса отдавались в голове гулко, как говор в пустом доме, голова болела, происходящее представлялось, словно в тумане. Если бы не слабость от нервного истощения, бешенство кипело бы в каждом волокне его тела. Джеймс говорил это на виду у всего двора, пять футов до остолбеневшего Хантли, до ошеломленного лягушонка Аррана, и руки, руки связаны, и никакой возможности добраться хотя бы до ножа!

— Такого красавчика, — произнес король, улыбнувшись, — и под топор… Ты что же думал, я уступлю?

Поманил ближе, вглядывался в кузена, с нежностью изучая приметы перенесенного страдания, физического и душевного. До мелочей мог рассмотреть Патрик Хепберн своего государя, и плотное золотое шитье колета, и жесткие складки крахмального воротничка, и богатый бархатный боннет над длинным треугольным лицом… лишь бы не смотреть именно в лицо, не выдать себя при виде нежной, ускользающей усмешки, веснушек на скулах, светлых льдистых глаз.

Джеймс Стюарт повзрослел и нагулял силу за эти два года, пока Патрик Хепберн гнил в тюремной камере, послужив камнем в фундамент его величия. Король склонил голову к плечу, весьма удовлетворенный увиденным, повернулся на каблуках, отошел, уселся обратно в кресло:

— Патрик Хепберн, граф Босуэлл, твое раскаяние тронуло мне сердце, и подлинный господин должен быть милостив к слугам своего дома. Ты прощен в твоих винах и восстановлен в землях и титулах, да не преступишь ты моей воли впредь! Отныне ты вновь — хранитель Средней марки, лэрд Лиддесдейл, граф Босуэлл, барон Крайтон, лорд Хейлс, великий лорд-адмирал Шотландии… — и протянул руку для поцелуя.

На коленях ползти, и приложиться едва-едва, и удержаться, и не вцепиться зубами.

— Он до сих пор его любит! — возмущенно шепнул молодой граф Арран брату, Джеймсу Финнарту. — Он любит его больше всех, больше, чем меня!

— Он не любит никого вовсе, не обольщайся, — отвечал ему Арранский бастард, — ни тебя, ни его, тем более… кроме себя. Любить только себя — самое естественное для короля дело.

Босоногий, в исподней рубахе, трясущийся от холода и сердечной боли, жалкий донельзя стоял пред взорами всего двора первый барон Приграничья — как напоминание, что всякий может быть и вознесен, и поражен одною и той же дланью, волею короля. Тысячи жал язвили открытую рану его души… и наследное адмиральство — как возмещение за два года в тюрьме. Прощен… Вот только ты не прощен в своих винах, Джеймс Стюарт, думал Белокурый, вновь опустив глаза вниз, до крови прокусив губу — только этот железный вкус во рту да дядюшкин постулат, что всему свое время, останавливал его от того, чтобы кинуться на короля в припадке холодной злобы.

— Финнарт, освободите моего кузена от этих позорных уз…

Все еще не поднимая глаз, он видел, как лезвие даги Арранского бастарда втиснулось между ладоней, врезалось в тугую веревку.

Толпившиеся в отдалении кинсмены наконец окружили своего освобожденного графа, Уилл Ролландстон накинул на заледеневшего племянника плащ, «нью-хепберн», алый, как свежая кровь, окутал его с головы до ног. Патрик не мог понять, отчего так холодно — от босых ли ступней на камнях Королевской мили, где всего лишь два года назад умирали его люди во славу короля, или от нестерпимой ледяной ненависти, выжирающей душу изнутри. Из него ушел огонь страсти, остался только blood feud, кровный расчет, и память, долгая память… Он молча терпел, почти не шевелясь, покуда МакГиллан сноровисто одевал своего лэрда, как мертвого. Глаза его были пусты, он глядел прямо перед собой, кажется, даже не понимая, что все закончилось, что его уже не вернут в камеру, что заключение позади. Но даже одетым Белокурого била дрожь. Он был равно мерзок себе и беспомощен в переполнявшей его ненависти и скорби. Но когда дядя взял его за плечи, чуть встряхнул… на Ролландстона обратились черные от злости провалы глаз на худом, бледном лице. Лорд Уильям аж крякнул, едва не отступив в сторону, и вместо того сказал:

— Можешь держаться в седле?

— С чего бы то — нет? — спросил его Белокурый. — Я ведь не мертв. Но и в том случае меня просто положат поперек седла…

Ролландстон усмехнулся в бороду. Это Хепберн. Это первый из Хепбернов.

— Куда тебя отвез… то есть, куда ты поедешь?

Патрик молчал, смотрел на небо, щурился на голые ветви деревьев. Все это было знакомо, но очень непривычно. И ощущал он себя, если уж честно, слабым, как дохлая кошка.

— На север. В Брихин.

Ну да, подумал Ролландстон, это предсказуемо.

И в самом деле отвез графа Босуэлла к брату.

Шотландия, Брихин, апрель 1531

Три недели он только и делал, что спал. Пил воду, подкрашенную вином, мало ел, едва шевелился. Просыпаясь ранним утром, смотрел через распахнутое окно в епископский сад, еще влажный после ночного дождя, и думал. Сумеречные тени постепенно отползали по углам спальни, по мере того, как небо на востоке светлело. Так однажды, проснувшись, он нашел возле своей постели кожаную безрукавку, дагу и бастард — то было ненавязчивое приглашение от дяди. Он облачился и вышел в сад, под яблони. Все было ровно так же, как восемь лет назад, если не считать заговора в Эдинбурге, недолгой дружбы короля, лейтенантства, резни Армстронгов и Маршаллов, гибели Роба, тюремного заключения на скале. Брихин в куртке налетчика с огромным наслаждением скрестил с ним клинок… епископу явно порядком поднадоела мирная жизнь. Они обменивались ударами и остротами, весьма в бесцеремонной манере обрисовывая внешность, умения и знания противника, и блистательный меч Джона Хепберна едва не повалил, как прежде, племянника с ног, и епископ почти торжествовал победу — ровно до тех пор, пока обратным хитрым приемом и внезапной подножкой не оказался в апрельской грязи сам… мальчик вырос и стал мужчиной. Брихин расхохотался, принимая протянутую ему сверху руку графа, поднялся, отряхнул сутану.

— Гнать прочь лекарей и знахарок, — порешил железный Джон, — с возвращением, ваша милость!

Вместо ответа Белокурый обнял младшего дядю и молча пошел в дом, волоча за собой бастард, прочерчивая на почве долгий, глубокий шрам до самых каменных ступеней крыльца. И Джон Брихин, вытирая боевой пот с лба, глядел ему вслед.

Время, ставшее таким медленным после казни Роберта, таким липким после горячки, теперь вовсе остановилось. Эллиот больше не являлся ему во снах и сонмы дьяволиц не тревожили ночного покоя. Он чувствовал себя пустым и мертвым, как весенняя, обнаженная, черная земля, мертвым, но слабо пробуждающимся для жизни, и где-то глубоко в нем шевелился зеленый, упрямый росток — отравленный, но неумолимо пробивающий себе путь на поверхность, тем более живучий, чем менее следовало ему жить. Сад епископа обсыпало яблоневым цветом, и Патрик днями лежал под деревьями, возле самых глаз наблюдая трепет Господней воли в том, как проклевывается трава, как снуют муравьи, которых он мог смести с дорожки одним своим дыханием, но, упрямые, они вновь возвращались к прерванному пути. Это наводило на мысли и в чем-то даже давало надежду. Ему нравилась идея жить для того, чтобы рассчитаться по-полной. Сейчас, через год, через десять лет — для этого Патрик Хепберн готов был жить очень долго. И сперва в нем проснулся волчий голод, а потом он начал разговаривать с Брихином — мало и редко, так, словно сила чувств и воспоминания о пережитом запирали уста, не могли излиться в тех немногих словах, на которые он был способен. Джон Хепберн после первого такого разговора поднес Святому Патрику огромную свечу, понимая, однако, что следом за исцелением тела потребуется врачеватель души… исповедник искушенный, умный и тонкий, он день за днем вытягивал из племянника чуть ли не по слогам страхи, боль, разочарование. Брихин разъяснял страхи, позволял разочаровываться, помогал отгоревать боль, а сам думал тем временем, что юноша, прибывший ко двору из Сент-Эндрюса в дедовском плаще на плечах, и мужчина, вышедший на волю в нательной рубахе кающегося из-под сводов тюрьмы Эдинбургского замка — это очень разные люди. Белокурый Босуэлл сильно изменился за время одиночного заключения, и дело даже не в измучивших его демонах. За двадцать тысяч сребренников Джеймс Стюарт убил доверие и приязнь своего искреннего сторонника и преданного вассала, и кто теперь носит его обличье? Как ранее — Болтон, так Брихин теперь смотрел в темные от медленно кипящего гнева глаза племянника и дивился тому, как причудливо тасуется колода, как проступает родная кровь. Солгала или нет Агнесс Стюарт своему нежному другу, а вел себя сейчас третий Босуэлл как природный Хепберн.

Они довольно долго молчали вдвоем у огня камина, уже завершив беседу, когда Джон спросил:

— Чего ты хочешь?

Спросил основное, ибо сильней всего его беспокоила именно временами охватывающая Патрика глубокая апатия. И получил предсказуемый ответ:

— Женщину… очень сильно. И — убить.

Брихин улыбнулся:

— Что касается женщин, в них недостатка нет, — и поддел легонько. — Я, признаться, был удивлен тем, что ты не отправился в бордель сразу из-за решетки…

— Не рискнул по старой памяти заработать еще одну порку от вас, ваше преподобие… — отвечал граф Босуэлл, глядя поверх дядиной головы. — Тогда пришлось бы вас в самом деле кастрировать, а это как-то совсем не по-родственному, правда?

Оба захохотали.

— Ты выздоравливаешь, — заметил Джон.

Патрик пожал плечами:

— Я и не был болен.

Сомнительное утверждение, подумал Брихин, когда черты недуга оставили столь явный след на душе, что это видно по приметам тела — по тому, как изменилась повадка, выражение лица, глубина взгляда.

Помолчав, Патрик продолжил:

— Но мне казалось, что все это — не со мной… все эти два года…

— Понимаю, — кивнул Брихин. — Убить тоже можно. Кого ты хочешь убить?

— Джеймса Стюарта, конечно.

Повисла было пауза, но железный Джон вышел из нее именно так, как того ожидал племянник:

— То есть, по дедовым стопам? Тогда уж — и переспать с королевой тоже.

— Когда он женится — всенепременно, — кивнул Белокурый с хищной ухмылочкой. — А что, дед и тут успел?

— Он — нет, но и до него были умельцы в роду…

— А это дед все-таки помог Джеймсу Третьему? Болтон мне не сказал.

— Болтон не знает. Если кто и знал — только Адам, да и то, вряд ли граф Патрик с ним откровенничал… Слушай, если уж я не знаю — значит, не знает никто. Похоже, лорд-адмирал унес эту тайну с собой в могилу и обсуждал ее только с чертями в преисподней. Но, учитывая, что графство он у четвертого Джеймса из глотки вырвал, думаю, рыльце в крови у обоих.