Чтение онлайн

Лукавая улыбка и молящий взгляд быстро коснулись короля, а затем Белокурый вновь смиренно опустил глаза.

— Сукин сын! — сказал Джеймс с чувством и прибавил через несколько мгновений уже мягче, похлопав Дивного графа по загривку. — Поднимайся, проклятый дуун-ши, хватит ломать комедию. Ты ведь не имеешь смирения передо мной ни на пенни…

Хепберн выпрямился, скрывая усмешку.

— Но за это я тебя и люблю. Матушка обмолвилась, — сказал вдруг король, по-прежнему за ним наблюдая, — что ты — мой единокровный брат… так ли это?

Все намеки дядьев касательно отношений его матери, отца и покойного короля внезапно пронеслись в памяти Белокурого, и вся та желчь, которую и посейчас не могла скрыть бабка, говоря о лучезарной Агнесс… соблазнительно было бы сыграть на родственных чувствах Стюартов, которые всегда охотно признавали своих бастардов и побочную родню, однако и опасность это таило немалую… тот краткий миг, когда надо было решить, быть ли последним среди Стюартов или первым среди Хепбернов, и он решил без колебаний.

— Почел бы за честь, Ваше величество, однако — не более, чем кузен.

— Большая удача, — улыбнулся ему король, — стало быть, в случае чего, повесить тебя за измену я могу без всяких угрызений совести.

Кто ж знал, что и спрашивал он именно за этим!

— Я бы предпочел обезглавливание, если Ваше величество не возражает, — уточнил Белокурый все с той же глубокой серьезностью. — Как-никак, я — граф, и подлежу суду пэров королевства.

— Неисправим! — вздохнул сраженный король. — Ну, иди, иди, порадуй своим присутствием двор. Мои дамы скучали без твоих дерзких шалостей. Какая, кстати, из них тебе больше всего… хм… по душе? Маленькая кузина Хантли? Жена Дьюара? Новобрачная Кармайкл? Правду ли говорят, что ты, шафер, подменил собою жениха, пока тот пьянствовал с друзьями, прославляя ее обольстительную невинность?

— Лгут, Ваше величество, — солгал Белокурый. Правда состояла в том, что шафер приголубил страстную невесту Кармайкла и до, и после свадьбы. — И все ваши дамы мне равно… хм… по душе, и каждая хороша со своей точки… зрения.

— И Маргарита Эрскин? — равнодушно уточнил Джеймс.

Босуэллу уже донесли последние сплетни об этой леди, и вот поди разбери, кого король хочет подставить своим вопросом, кроме самого графа… «только не сделай такую глупость, как жениться на любовнице короля, — вспомнил он завет Брихина, — после тебя должен остаться природный Хепберн…».

— Прекрасна, но холодна со мной, Ваше величество, посему я не трачу время на преследование. Я ведь, по своей развращенности, да простит меня Дева Мария, предпочитаю торные дороги.

— Отлично сказано, — хмыкнул король. И видно было, что, несмотря на убежденность в нежной любви леди Эрскин, ответ кузена принес ему некоторое успокоение.

При дворе Белокурый оставался до весны, скучая, повесничая, транжиря добытые у сассенахов деньги, порой сбегая в Крайтон, пока наконец не испросил разрешения вернуться в Хермитейдж. Чем дальше, тем более душным казался ему воздух обеих королевских столиц.

За каких-то пять лет — за вычетом двух с половиной в тюрьме — Патрик Хепберн стал подлинным приграничным вожаком, без страха, упрека, без изъяна и без пощады. Он научился убивать и жечь, научился пускать в расход стариков, женщин и детей — стариков не старше шестидесяти, детей не ниже стремени для галлоуэя, девочки моложе двенадцати лет считались детьми. Словом, был милосерден по меркам кровной войны.

— Зачем? — ворчал и топорщился медведь-дядюшка. — На кой-черт тебе надобно это соплежуйство? Они не забудут, не простят… ты плодишь себе врагов!

— Именно, — отвечал Босуэлл Третий. — И мне всегда будет, с кем рубиться.

Английские девицы тогда молились двояко: во-первых, избежать набега помоги, Матерь Божия, во-вторых, если уж привелось, то — чтобы попасть под Белокурого. Про него говорили, что, коли и насилует, то не мучит и после не убивает, и на общую потеху не отдает. Это ценное его качество и поминали они в своих святых молитвах. Намеревавшийся некогда принести в Приграничье закон и порядок, граф и принес их — на свой лад, конечно, но как сильно эти порядок и закон отличались от первоначальных чистых мечтаний. В Долину к Босуэллу боялись сунуться сассенахи, и свои внутри Долины тоже боялись мутить воду, ибо молодой граф на расправу скор. Но и жалобщики к нему в День перемирия собирались без опаски — ибо, уж если не возместит тут же, то выслушает и по справедливости разберет.

Прошедший школу Брихина и Болтона, Патрик осуществлял правосудие четко, спокойно, почти механически, и это юное, правильных черт, но холодное и суровое лицо несколько оживлялось только при взгляде на какую-нибудь бойкую девчонку или после чарки-другой виски. Его невозможно было провести на мякине, а подкупить… некоторые пробовали, но, как видно, он предпочитал всему жалование Хранителя Марки. Особенно забавляло Патрика то, что теперь барон Дакр еще и приплачивал ему от имени Генриха Тюдора — как получалось, по факту, именно за добросовестное выполнение обязанностей. Английские офицеры с легким удивлением взирали на то, с какой скоростью взвивались в ясное небо пеньковые петли, обнимая толстую древесную ветвь… отец Бернард бубнил под нос слова последней для приговоренных молитвы.

— А что прикажете мне с ними делать? — скучным голосом отвечал Босуэлл на вопрос Дакра. — Тащить с собой в Хермитейдж? Да еще по дороге утомлять своих слежкой, чтоб эти подонки не сбежали? И кормить все тридцать голов, если в конце концов их ожидает та же виселица? Нет, увольте, мой дорогой лорд. Вот за тех троих заплатят лэрды, может, за этих раскошелится Бранксхольм-Бокле… остальные — да украсят собой окрестные деревья! Топить их тут все равно негде.

Петля и джига висельника, камень к ногам — и в воду, для взятого с поличным приграничного вора не было иного выбора. На жаре взмокла нижняя рубаха, Патрик поморщился от этого ощущения, кликнул Йана и пошел к себе сменить белье. Нырнув в палатку, не сразу понял, что он тут не один, а только — когда она шевельнулась, доселе стоявшая неподвижно, поджидая его. Знакомое лицо… точно, одна из истиц с шотландской стороны, из низовий Лиддела. Только вот что хотела она, за утомлением жаркого дня, он припомнить не мог. Но граф не успел задать и одного вопроса.

— Ваша милость, будьте справедливы к нам, Христа ради и Его непорочной матери Марии… — и с этими словами молодая женщина, опустив глаза, потянула шнуровку корсажа, высвобождая роскошную, расцветшую в материнстве грудь — бело-розовую, с крупными красными сосками. Дома она оставила ребенка, а то и двух, на сорочке еще виднелись влажные пятна молока…

Она была рыженькая и голубоглазая, как раз такие Патрику особенно нравились.

Левая бровь лэрда чуть приподнялась, он улыбнулся:

— Это еще что за дела? Я на службе, женщина…

Она бросила на него испуганный взгляд, прикрыла руками грудь и тут же заторопилась, объясняя и краснея одновременно:

— Как Бог свят, не желала вашу милость обидеть! Вам ведь Скотт Бранксхольм-Бокле сосед и друг, так он за своих непременно вступится… Сказали мне, отплати ему, чем можешь, а чем я могу?

— Красотка, коли я тебе по душе, отчего ж нет? Но лишь для выгоды нет нужды изменять мужу, покупая справедливость Босуэлла — Босуэллу не платят.

Это да, за справедливость Босуэллу не платят. Платят за измену.