Чтение онлайн

— Пусть приезжает, — решил Генрих, — а там поглядим.

Шотландия, Эдинбург, декабрь 1531

Генрих Тюдор с глубоким удовлетворением прочел предложение Белокурого свергнуть Джеймса Пятого с престола Шотландии… и то, что для одного он был король и родич, а для другого племянник, уже не имело ровным счетом никакого значения. Но когда в декабре тысяча пятьсот тридцать первого они почти сговорились о цене за обещанную Босуэллом военную поддержку, Патрик снова не по своей воле оказался в Эдинбургском замке.

— Сир, денег больше нет, — было первое, что он сказал ошеломленному такой наглостью королю. — Прошу прощения, я еще недостаточно ограбил вашего английского дядюшку.

— По-моему, ты еще с того раза не в себе, — с уважением произнес Джеймс Стюарт, глядя в это ангельское лицо. — Ступай-ка, посиди покамест, а я подумаю, что с тобой делать.

Между собой, не на публике, они теперь говорили в том легком тоне, который дает людям любовная близость или причиненное друг другу зло.

— Только дядю мне больше не присылайте, кузен Джейми, — попросил Босуэлл, сверкнув на короля бесовскими очами, — лорд Болтон сильно храпит!

В прежнюю камеру он уже вошел, как домой, и расположился в ней с комфортом. Как сильно отличалось первое заключение от второго, и он сам, второй — от первого! Посмеиваясь, Белокурый валялся на шаткой кровати, посвистывал, смотрел в потолок, ждал освобождения. Видения остались в прошлом, и дьявол не являлся ему. И то верно — одного раза более чем достаточно. Наверное, какая-то часть души умерла, но, пожалуй, это была и ненужная ему часть души. Для внутреннего спокойствия, оказывается, необходимо и достаточно было всего лишь совершить наконец то, в чем его обвиняли ранее. Те, кто свидетельствовал против него теперь, если живы еще, умрут медленно и мучительно, едва перед Босуэллом распахнутся двери тюрьмы. И никто никогда более не посмеет встать у него на пути. Аминь!

Джеймс, надо сказать, ничему зазорному не поверил и, несмотря на ропот лордов, кузена не казнил. Мужчины в Патрика не столько влюблялись, сколько подпадали под это могучее обаяние красоты и силы, почти ощутимое телесное тепло, всякую тварь влекущее к Белокурому. Как выразился восхищенный Гордон Хантли, не всякому выпадет честь за три года быть дважды обвиненным и дважды оправданным в государственной измене. Едва освобожденный из темницы, Патрик тайком удрал к южному соседу — пока кинсмены усиленно делали вид, что лэрд объезжает свои обширные владения — и явился к тюдоровскому двору, отчасти, чтобы дать Джеймсу от себя отдохнуть, отчасти от любопытства, и вполовину — оттого, что теперь сюда его влек инстинкт предательства, наслаждение острое, сравнимое разве с прелюбодеянием.

Англия, Лондон, лето 1532

Двор Генриха ошеломил его. Балы, охоты, празднества, итальянские музыканты, французские моды, немецкие художники, английское озорство. И непременно во главе всякой затеи — Его Величество самолично, Генрих Английский, принц, которому мало было быть просто Высочеством. Джеймс Пятый был похож на своего дядюшку и мастью, и склонностью к галантным приключениям, но до дядюшки ему было куда как далеко.

Большой Гарри нравился Белокурому, несмотря на то, что внешне воплощал собой самый нелюбимый графом тип сассенахской внешности. Высоченный, могучий, рыжий бык, выделявшийся в любой толпе благодаря росту, что делало особенно смешным манеру короля, принимая участие в маскараде, притворяться неузнаваемым. Первый боец на ристалище, первый танцор в зале. И первый мужчина среди своих придворных дам, понятное дело. И он был умен и тонок в политике, как сам сатана, он был одновременно чувствителен и безжалостен — как все это было знакомо Патрику по его собственному государю! — а личную выгоду и интересы короны ценил много сильней всех прочих, иногда вполне человеческих чувств. Сорокалетний Генрих Тюдор был восхитителен — и очень опасен.

Со своей стороны, Генрих был немало позабавлен тем, что отпетый приграничный рейдер и дважды государственный изменник Белокурый Босуэлл оказался и впрямь исключительно красивым двадцатилетним юношей, которому, казалось, пристало брать в руки лютню куда чаще, нежели меч. Первый же турнир, на котором копьем шотландца был внезапно выбит из седла тяжелый Саффолк, разубедил в этом короля. Первая же тайная встреча за закрытыми дверями, тягучий полуночный разговор научили не столько доверять своему молодому союзнику, сколько относиться к нему со вниманием. Поневоле Генрих проникся к Патрику симпатией, обнаружив в Босуэлле и схожие вкусы, и схожее воспитание — один вырос почти что в монастыре, другого готовили к епископскому престолу Кентерберри. Правда, куда больше возвышенных теологических диспутов на теперешний момент короля занимали темы вполне земные: сослав в глушь «вдовствующую принцессу Уэльскую», Генрих с помощью лучших богословов и законоведов пытался опровергнуть ради темных глаз и амбиций иной леди свой собственный многолетний брак. А Босуэлл был в разговоре гибок, как ореховая лоза, уклончив, как легкая лодка, лжив, как король холмов, и обольстителен, словно женщина.

— Итак, граф, что вы можете мне предложить?

Белокурый очаровательно улыбнулся:

— Все, что будет угодно Вашему величеству, начиная от моего меча и заканчивая моей жизнью.

— На кой-черт мне ваша жизнь? — удивился Генрих Тюдор. — Я не дама, чтобы требовать подобных подношений. Скажите, что вы можете, а жизнь оставьте пока при себе.

Он мог все — или он так говорил, но деньги брал так, словно мог вдвое больше. Это подкупало.

— Томас, — сказал король Англии Кромвелю, когда за Босуэллом затворилась дверь кабинета Его величества, — подумай, чем нам может быть полезен этот шотландский подонок…

Это было лето равно веселое и беззаботное в его жизни, ибо он наблюдал один из лучших спектаклей на сцене жизни. Анна Болейн, с ее лицом капризной кошки и грацией болотной гадюки, уже и в мыслях, и на деле составляла собственный двор, при том, что законная королева продолжала здравствовать в изгнании, вызывая у всех честных католиков глубокое сочувствие.

— А вы, мой белокурый друг, — спросила мистрис Болейн у Хепберна, — какую рыбку в мутной воде здесь ловите вы?

— Любуюсь вами, леди, — отвечал он в тон насмешнице, — а также продаю дяде племянника.

Босуэлл с полным бесстыдством озвучивал свои намерения — тем более, что его история уже обошла все сочувствующие придворные уши, и некому было сомневаться в искренности его намерений. А в чем еще можно обвинить человека, когда он сам во всеуслышанье сознается в своей двуличности? Мужчины относились к северянину настороженно, предпочитая не связываться, дабы не нарваться на свару, ибо Хепберн быстро обозначал границы взаимодействия, но женщины не могли остаться равнодушными. Придворные дамы разве что не скандалили публично за благосклонность красивого шотландца, Патрик едва отбился от Гольбейна-Младшего, желавшего живописать его на холсте, яко Париса. Хепберн отвечал, смеясь, что Троянская война окончена.

— Правду ли говорят, что вы королевской крови? — продолжала допытываться мистрис Болейн.

— Отчасти, леди, — отвечал он, — я и впрямь по женской линии — потомок Плантегенетов через Джона Гонта.

— И королевских Стюартов, — добавила она как бы про себя. — Добрая порода, Патрик Хепберн. А не выдать ли вас в Лондоне замуж, прелесть моя?

Тот, кого она столь вольно перекрестила в женский род, смотрел на нее с глубокой иронией, возвышаясь над дамой больше, чем на голову. Вот же дерзкая стерва!

— Отчего бы нет, — согласился с готовностью, — на другой день после вашей свадьбы, моя прекрасная леди!

Узкое лицо Анны пошло пятнами. Ходили слухи, что она наконец уступила королю — невенчанной, и на сроки, в которые Генрих набьет ей брюхо, при дворе заключались пари, так что вопрос брака для нее был весьма болезненным. Но более Патрика Хепберна она не задирала.

— Вы напрасно так грубо срезали Анну, милорд, — раздался тихий голосок откуда-то у Босуэлла из-под локтя. — Спору нет, она в своей бесцеремонности переходит порой все границы, но и мстить умеет, как никто…