Чтение онлайн

Два сокрушительных рейда Босуэлла в английские земли вернулись с большой добычей, и это только на проживу, двадцать тысяч, данных за его голову Брихином, он еще не начал возмещать, но — дайте срок! На Дне перемирия в летнее солнцестояние лорд Дакр приветствовал его, как родного, и долго сочувствовал горестям, испытанным в столь юном возрасте… король Генрих, сказал он, желал бы узнать о них подробнее. О, конечно, южные твари с восторгом ухватились за одну только идею — Хранитель шотландской Марки, лорд-адмирал, кузен короля, хозяин Долины и запирающей ее Караульни… это был бы щедрый подарок. И, выждав осень в новых раздумьях, по белому снегу начинающейся зимы он пустил, как ловчего сокола, отравленное желчью письмо по ту сторону границы, через своих ребят Ридов — и письмо далеко на юге легло на стол королевского кабинета в Лондоне, в Уайтхолле. В декабре Хепберн вышел из Хейлса с небольшим отрядом кинсменов и, перейдя замерзшие перевалы в Чевиотах, спустился в долины Нортумберленда и направился в Алнуик, приняв любезное приглашение Генри Перси, которому, вероятней всего, велел разведать обстоятельства сам король.

Англия, Нортумберленд, декабрь 1530

— Но вы не можете отрицать, милорд, что подобное положение дел и нездорово, и противно самой воле Господней…

Когда Белокурый начинал поминать вслух Господа нашего — дело плохо, значит, ситуация и в самом деле припахивала крайним безобразием. Напротив графа Нортумберленда в холле Алнуик-Касл — вытянув длинные ноги гончей к огню, просушивая с дороги сапоги, уставясь в камин, поигрывая кочергой — он так небрежно и легко покручивал ее в руках, что хозяин дома с трудом удерживался, чтобы не попросить у гостя обратно это грозное оружие — улыбаясь сдержанно и чуть иронично, девятнадцатилетний Патрик Хепберн, граф Босуэлл, лэрд Лиддесдейл, первый раз в жизни продавал свои неоценимые услуги, и сделка была ему еще непривычна, еще в новинку, и горячила кровь отчетливой примесью дьявольщины.

Верность обещанная и верность купленная — это очень, очень разные вещи. Обещанную более никто и никогда от него не получит, а последнюю почему бы не продать еще неоднократно? Тому, кто даст добрую цену…

— Еще как нездорово, — согласился Генри Перси, усмехаясь в бороду.

Лорд-хранитель английских Марок, предводитель огромной и беспокойной фамилии, про которую здесь, на Севере, до сей поры говорили: «нет короля, кроме Перси», с неподдельным интересом рассматривал своего молодого собеседника, пытаясь понять, донести ли об этом черте в Лондон или, напротив, направить гонца в Эдинбург, дабы просветить Джеймса Стюарта насчет близкого родственника и наперсника. Но то, что сказал Босуэлл следом, заставило удивиться даже искушенного в пограничных сварах Нортумберленда.

Белокурый сей момент глядел прямо на англичанина одним из тех проницающих в душу взоров, обольстительных и лукавых, которые составляли славу Чародейского графа — ту самую темную славу, идущую с пустоши Найнстен Риг.

— Я могу, — сказал он так мягко, словно очаровывал девушку, — пройти вдоль по всей границе, сквозь весь Мидлотиан, если угодно, поджигая дома и сильных, и малых сих, обрушая церкви, проливая кровь без жалости — и никто не осмелится выйти мне навстречу. Я могу бросить огонь гнева моего на святые места и на колыбели спящих детей — и кто остановит меня? Мыслимо ли такое в вашей стране, милорд?

— Ну… — отвечал Перси задумчиво, — разное бывает, Босуэлл. Однако ж вы слыхали, я полагаю, о судьбе Уильяма Лайла?

— Короля воров Спорных земель, англичанина? Слыхал, конечно. Армстронги выдали его вам в двадцать шестом… а, между тем, один из моих капитанов, Роберт Эллиот, оставался неуловимым более года, король так и не смог взять его. Дело еще и в том, что среди фамилий шотландского Приграничья нет и никогда не будет единообразия в мыслях и намерениях…

Еще бы, подумал про себя Перси, если король Генрих именно в отсутствие единообразия вкладывает немалые средства, но промолчал.

— … это приводит к тому, что воры и убийцы находят себе могучих покровителей там, где не следует.

Еще бы, подумал Генри Перси, держу пари, что и тебя за пазухой тоже, сукин же ты сын.

— Пресечь свары лордов сможет только решительный, даже, пожалуй, жестокий господин, который, хотя бы мечом и плетью, заставит их служить своим интересам, а не интересам безбожного грабительства. Иными словами, — завершил неожиданно Босуэлл свою мысль, — если вся область шотландских Марок отойдет к Англии, и король Генрих сменит своего зарвавшегося, но откровенно слабого племянника.

Повисла пауза.

Босуэлл все еще смотрел прямо на англичанина, и по выражению синих глаз, ставших теперь темными и бездонными, было не понять, ни что он думает, ни насколько серьезно его дерзкое предложение. И Нортумберленд, несмотря на весь свой опыт слегка ошеломленный таким крутым поворотом беседы, предпочел отделаться общим высказыванием:

— Головы полетят, милорд.

— Полетят, — согласился Босуэлл. — Однако они летят и теперь, но совершенно без толку… что сделал наш король за те два года, что пользуется властью? Он превратил преданных друзей своих в первых врагов… Спросите меня, кто любит его на Границе? Кто любит его в горах и на побережье? Быть может, Гленкэрн, которого он стравил с собственным отцом? Может быть, Атолл, обобранный до нитки? Или граф Аргайл, которого он провел по той же почетной дорожке, что и моя, до соломенного тюфяка в подвале на Эдинбургской скале?

Джеймс Стюарт скинул бархатную перчатку.

Когда он остриг всех вождей Приграничья, пришел черед взяться за Нагорье и берега. Рой Кемпбелл, ставший четвертым Аргайлом после смерти Хмурого Колина, в должности Лейтенанта Островов был отправлен королем усмирять МакДональдов, а после обвинен тем же королем в самовластии. Короля в Совете теперь окружали не столько магнаты, сколько прелаты, как и предсказал Брихин. И только перед властью Господа готов был склоняться Джеймс Стюарт, но власти земной не должно было быть соперников.

Перси молчал.

Хепберн дотянулся, точным движением разбил головню в камине, отставил кочергу, безоружный, улыбнулся хозяину дома:

— Как хотите, милорд Нортумберленд, но не вижу другого выхода. Впрочем, я изрядно устал с дороги и, видимо, поэтому скверно выражаю свои намерения на вашем языке. Пожалуй, следует объясниться проще. Семь тысяч рейдеров за моей спиной. Спросите Его величество короля Генриха, в который день нового года ему было бы угодно короноваться в Эдинбурге…

Перси остался очарован молодым Босуэллом — и его чудовищной наглостью, и хищной хваткой, вдобавок граф, когда хотел, в самом деле бывал светлее ясного дня. Но Перси был так же, как Босуэлл, урожденный приграничник, и, помимо очарования, разглядел в графе и нечто иное, природно свойственное всей этой паскудной породе, а именно: парень ненадежен совершенно. Такому предать — раз плюнуть, такой и услуги свои предлагает с улыбочкой, нисколько не навязываясь, и невозможно предсказать, как, купленный, он себя поведет. Но — это лэрд Лиддесдейл, хозяин Хермитейджа, а Крайтон и Хейлс занимают важные точки в Ист-Лотиане — это был ключ, волшебный ключ к половине Шотландии, буде королю случится такая необходимость. И, простившись с Хепберном, Перси написал государю:

«…так отличается по своим личным качествам, остроумию, учености и воспитанию, и в его лета так благонравен и красив, как я редко встречал во всю мою жизнь среди благородных людей, и по моему скромному разумению, он весьма подходит для того, чтобы служить Вашему величеству в любом деле, в каком вы только пожелаете принять его услуги».

В письме было каждое слово правда, и вместе с тем, большей подлости бывший жених Анны Болейн не мог устроить своему королю, потому что рекомендация Перси стоила немногим больше верности Босуэлла. Генрих Тюдор прочел послание Нортумберленда с некоторым чувством недоумения, но и с острым интересом:

— Что же это за птица такая, что Перси выставляет его чуть не ангелом? Ранее мне не приходилось покупать непорочность по столь сходной цене… И какое нам дело, Томас, красив этот мерзавец или уродлив?

— Люди, Ваше величество, — отвечал Томас Кромвель своему государю, — более склонны верить человеку с приятным лицом, нежели с безобразным. А иные великие дела вершились именно через посредство дам. Тут-то красота и хорошие манеры и дадут себя знать. Нортумберленд прав, обращая на этого шотландца Ваше высочайшее внимание.