Чтение онлайн

Но раскаленное масло дает абсолютно черный, непроницаемый дым. Он за секунды ослепит все его хваленые скрытые камеры, и когда здесь вспыхнет пожар, то Герману и его цепным псам придется открыть эти чертовы двери.

И вот тогда, в кромешном дыму и хаосе у меня будет слепая зона, эффект неожиданности и тяжелая чугунная сковорода в руках.

Имитируя поиск нужной лопатки, я как бы невзначай переставляю тяжелую бутылку с маслом на самый край столешницы, вплотную к плите. Сдвигаю сковороду чуть ближе. Я делаю это несколько раз подряд, туда-сюда. Тянусь за солью - касаюсь бутылки. Протираю стол салфеткой - задеваю ручку сковороды. Вбиваю эти координаты в мышечную память, чтобы в нужный момент, когда счет пойдет на доли секунды, схватить всё вслепую.

– Ты на удивление органично смотришься здесь, Лиза, - вдруг нарушает тишину Мрачко и опирается локтями на стол, подаваясь вперед.
– Батянин никогда не ценил этот твой домашний уют. Он же робот. Для него женщина - это просто красивый функционал.

– Мясо готово, Герман, - ровно отзываюсь я, игнорируя его провокацию.

Снимаю стейки со сковороды, раскладываю по широким фарфоровым тарелкам и добавляю гарнир. Затем ставлю перед ним приборы, тарелку и пододвигаю тканевую салфетку.

Начинается сюрреалистичный ужин.

Герман приступает к еде. Пока он режет мясо, я интуитивно ощущаю, что он наслаждается сейчас не столько хорошей прожаркой, сколько самой картиной моего абсолютного бытового прислуживания. Я стою по ту сторону стола, опустив глаза и убрав руки в карманы брюк.

Под размеренный стук ножа о фарфор Мрачко тем временем отправляет в рот кусок спаржи и продолжает рассуждать вслух:

– ...Завтра я отправлю ему весточку. Короткие координаты. Он приедет один, потому что знает: если сунется с охраной, ты пострадаешь.

– Он не идиот, Герман. Он всё просчитает, - замечаю я, наливая себе стакан обычной воды.

– Пусть считает, - усмехается Мрачко, доливая себе из бутылки темно-красного напитка.
– Здесь нечего просчитывать. Это моя территория. Я заставлю его спуститься сюда и смотреть...
– Он умолкает, пережевывая мясо, а затем поднимает на меня тяжелый потемневший взгляд.
– Я поставлю его на колени. Он увидит, как рушится его идеальный контроль. Но самым главным ударом будешь ты. Когда он увидит тебя со мной... Это сломает его изнутри быстрее всего!

Я слушаю этот бред, а внутри меня скручивается стальная пружина.

«Мечтай, - холодно думаю я, делая маленький глоток воды.
– Андрей придет сюда, чтобы сровнять тебя с землей. Мне нужно просто выиграть для него время и отвлечь тебя».

Ужин заканчивается. Герман с тихим стуком откладывает приборы на пустую тарелку и, взяв бумажную салфетку, неспешно вытирает губы. Затем медленно поднимается с высокого стула и обходит стол.

Я заставляю себя стоять на месте.

Он останавливается вплотную. Его рука поднимается, и он теплым, уверенным жестом проводит большим пальцем по моей щеке, спускаясь к шее. К тому месту, где холодным металлом впивается в кожу замок ошейника.

Позвоночник стягивает ледяной судорогой. Жду, что сейчас он скажет: «А теперь идем в спальню», и мои пальцы за спиной до боли впиваются в край столешницы... но Герман лишь тяжело вздыхает, вглядываясь в мои глаза, и на его губах появляется снисходительная улыбка гурмана.

– Главное блюдо оставим на завтра, - шепчет он, отпуская мою шею, и делает шаг назад.
– А сейчас пора спать.

Спальня оказывается такой же безликой и дорогой, как и всё остальное в этом доме. Огромная кровать с тяжелым металлическим изголовьем, приглушенный свет бра и плотные портьеры, за которыми глухая бетонная стена.

Я молча опускаюсь на самый край матраса.

Герман заходит следом и, небрежно скинув обувь, ложится поверх покрывала прямо в одежде, закидывая руки за голову. Смотрит на меня снизу вверх с ленивым превосходством, а потом вдруг тянется к прикроватной тумбочке. Раздается металлический лязг, и в его руке повисает пара пошло-розовых наручников, щедро отороченных искусственным мехом. Эта дешевая секс-игрушка возникает в его руках настолько неожиданно, что я на секунду подвисаю.

Герман издает короткий издевательский смешок. Затем перехватывает мое запястье и грубым движением притягивает к себе.

– Это чтобы ты не наделала глупостей ночью, любовь моя, - усмехается он. Металл с холодным щелчком смыкается на моей руке, прижимая дурацкий розовый мех к коже. Второе кольцо он ловко накидывает на толстый прут изголовья и защелкивает замок.
– А то вдруг решишь сбежать или задушить меня подушкой. Я ценю твою покорность, но рисковать не намерен.

Я послушно устраиваюсь на матрасе, звякнув цепочкой, и выдавливаю слабую ироничную усмешку - мое единственное оружие на данный момент.

– Розовый мех? Серьезно, Герман?
– тяну с напускным разочарованием.
– Знаешь, вы с Андреем и правда полные противоположности. Он вечно ходит с таким суровым видом, будто внешняя красота и эстетика его вообще не волнуют... а ты у нас эстет до мозга костей. Но розовый пушок..? Ты прямо разрушаешь мой образ идеального злодея.

Он откидывается обратно на подушки и поворачивает ко мне голову. Кажется, моя невинная шпилька про отсутствие у Андрея тяги к красоте задела в нем какую-то струну.

– Кстати... а знаешь, почему Батянин почти всю жизнь прожил как гребаный монах?
– негромко, с нескрываемым удовольствием тянет Герман.
– Женщин у него было... раз-два и обчелся. А всё из-за его уродливой морды. Это ведь я подарил ему этот шикарный шрам на восемнадцатилетие. Исключительно из добрых братских побуждений. Хотел показать нашему золотому мальчику правду жизни: что без своей смазливой рожи он нахрен никому не сдался. И я оказался прав. Он познал эту истину только тогда, когда стал никому не нужным уродом.

Внутри меня всё переворачивается от глухой ярости за Батянина, но я заставляю себя лишь отстраненно хмыкнуть.

– Какая трогательная братская забота, - роняю иронически.
– Только ты немного просчитался с женской психологией, Герман. Смазливые мальчики с обложек быстро приедаются, а вот шрамы придают мужчинам суровой брутальности. Так что ты, сам того не ведая, сделал ему отличный имидж. Но план был коварный, признаю.

Остро сощурившись, Герман подается ближе, и его голос падает до хриплого самоуверенного шепота: