Чтение онлайн

Но опросы выявили и негативные ответы. Хотя большинство афроамериканцев заявили, что лично они не страдали от расовой дискриминации, они считают, что расизм в целом жив и процветает в Соединенных Штатах. По их словам, от преследований и дискриминации страдают другие чернокожие, в частности, от «расового профилирования» со стороны белой полиции. Подобная реакция — «Я в порядке, а они нет» — повторяла реакцию других американцев в 1990-е годы. Например, люди неоднократно говорили, что их представители в Конгрессе хорошо справляются со своими обязанностями (отчасти из-за этого убеждения и из-за джерриманизированных округов — действующих депутатов было очень трудно победить), но что Конгресс как орган прогибается под пятой специальных интересов. Большинство американцев также отметили, что их собственные дети учатся в хороших школах, но государственное образование в целом оставляет желать лучшего. Критические, но часто противоречивые отзывы об этих и многих других американских институтах позволили Иеремии сделать относительно простой (но часто искаженный) вывод о том, что нация глубоко разделена и находится в упадке.

Ответы меньшинств, в частности афроамериканцев, были показательны и в другом отношении. Хотя в 1990-е годы чернокожие продвигались в экономическом плане быстрее, чем в любое другое десятилетие в истории Соединенных Штатов, многие из них оставались беспокойными и часто недовольными. Как заключил один осторожный ученый, чернокожие «преуспевали больше, а наслаждались этим меньше». [797] Подобные чувства указывали на то, что большинство афроамериканцев, как и большинство белых, продолжали возлагать на себя большие надежды. Чем больше прав и удобств они получали, тем большего они желали. Более того, большинство чернокожих американцев (и латиноамериканцев) понимали, что им предстоит пройти долгий путь, прежде чем они смогут догнать белых. Остро осознавая свою относительную обездоленность, они прекрасно понимали, что впереди их ждет тяжелый путь.

Уильям Джефферсон Клинтон, поклонник Рузвельта и Кеннеди, часто задумывался о своём месте в американской истории. Удивительно самолюбивый, он жаждал, чтобы его запомнили как великого президента. На протяжении всего своего часто беспокойного пребывания на посту он продолжал надеяться, что сможет переломить антиправительственную волну, с которой его предшественники-республиканцы пришли к власти. В своей первой инаугурационной речи он провозгласил: «Давайте примем решение сделать наше правительство местом для того, что Франклин Рузвельт называл „смелыми, настойчивыми экспериментами“, правительством нашего завтрашнего, а не вчерашнего дня. Давайте вернём этот капитал людям, которым он принадлежит». [798]

Прежде всего его волновала внутренняя политика. Занимаясь этими вопросами на протяжении двенадцати лет в качестве губернатора Арканзаса, он был осведомлен даже о мельчайших деталях многих из них. Он обладал быстрым умом и ёмкой памятью. О чём бы ни шла речь — о социальном обеспечении, здравоохранении, минимальной заработной плате, налогах, торговле, социальном обеспечении, образовании, неясных социальных программах, — Клинтон, казалось, владел информацией с потрясающим мастерством. Он любил поговорить, иногда на напоминающих колледж занятиях с сотрудниками, которые затягивались до ночи, о тонкостях государственной политики и о том, как правительство — его правительство — может улучшить положение нуждающихся американцев.

Новый президент обладал необыкновенными политическими навыками. Где бы он ни появлялся, он выглядел совершенно непринужденно, стремясь пожать руку и обменяться парой слов с любым человеком, оказавшимся в пределах досягаемости. Выросший в Арканзасе в окружении чернокожих, он чувствовал себя особенно комфортно среди афроамериканцев. Писательница Тони Моррисон, находясь под впечатлением, сказала, что он был первым чернокожим президентом страны. Как и Кеннеди, его кумир, он излучал личный магнетизм, который притягивал к нему людей, и обладал физическим присутствием, которое позволяло ему доминировать почти в любом помещении, куда он входил. Клинтон также обладал, казалось, неиссякаемой энергией. Он постоянно находился в движении и произносил сотни речей. Хотя он мог быть многословным, обычно он был внятным и убедительным оратором. Как и Рейган, он излучал огромный энтузиазм и оптимизм. Как подчеркнул один проницательный биограф, Клинтон как участник кампании и политик был «природой». [799]

Клинтон почти отчаянно стремился угодить. В манере многих соотечественников-бумеров, которым было свойственно открытое проявление эмоций, он стремился прикоснуться, обнять и успокоить своих соотечественников. «Я чувствую вашу боль», — говорил он страдающим людям. Его стремление нравиться некоторым современным наблюдателям показалось невротическим — настолько сильным, что заставляло его говорить почти все всем людям и медлить перед принятием решений, которые могли бы кого-то обидеть. Клинтон нервничал по поводу мелких и крупных вопросов, на затянувшихся совещаниях он вполголоса перечислял все «за» и «против», а иногда и вовсе менял своё мнение. Отчасти по этим причинам он постоянно опаздывал на встречи и был небрежным администратором, что очень огорчало его помощников. Как отметила в 1998 году Мичико Какутани из New York Times, Клинтон был «эмоционально нуждающимся, нерешительным и недисциплинированным». [800] Однако его потребность угождать со временем превратилась в политический актив. Медленно, но все больше и больше миллионы американцев отождествляли себя с ним, считая его — бородавки и все остальное — необычайно заботливым и отзывчивым человеком. Как писала Какутани в 2001 году, Клинтон был «первым дружелюбным президентом Америки…Президент как соседский парень — гость Опры, который чувствует нашу боль, потому что он, как и все мы, борется со своим весом, браком и игрой в гольф». Она добавила: «В своём подростковом стремлении нравиться… и в непристойном зрелище своих бабских похождений мистер Клинтон подарил нам президентство, которое не сходило со страниц новостей и колонок бульварных сплетен». [801]

Хотя многие из этих качеств помогали ему в политике, они не вызывали симпатии у людей, которым приходилось работать под его началом. Помощники, восхищавшиеся политическим мастерством Клинтона или одобрявшие его политику, тем не менее возмущались не только его нерешительностью и неряшливостью, но и его непредсказуемостью и вспыльчивостью. Они пришли к мнению, что он был необычайно самовлюбленным, невнимательным, жалеющим себя и самовлюбленным. Если это соответствовало его целям, он мог солгать им. Если что-то шло не так, он мог впасть в истерику и обвинить во всём многострадальных окружающих. [802] Хотя он умел «чувствовать боль» избирателей, он часто был плохим слушателем и доминировал в разговоре. По мнению помощников, для Клинтона важнее всего было продвижение собственного политического положения.

Как и Никсон, который в большинстве случаев был совсем другим человеком, Клинтон был постоянным участником избирательной кампании, не переставая думать о переизбрании и об опросах. Особенно после 1994 года он в значительной степени полагался на советы Дика Морриса, политически оппортунистического гуру и изучателя опросов, который периодически помогал ему переделывать свои идеи, чтобы двигаться в соответствии с постоянно меняющимися течениями народного мнения. [803] Президент уделял много времени сбору средств, в чём он проявлял выдающиеся способности, и пытался манипулировать репортерами, освещавшими его деятельность. «Слик Вилли», как называли его многие, был мастером «вращения» — искусства, которым владели и предыдущие президенты, но которое он часто поднимал на новую высоту. Большинство репортеров понимали, что Клинтон, даже больше, чем большинство политиков, использует их, и они никогда не потеплели к нему. Члены Конгресса тоже возмущались его политическим самопоглощением. Помощник лидера демократов Ричарда Гепхардта заметил, не раскрывая своего имени, что «Дика [Гепхардта] совершенно сводит с ума то, что каждый раз, когда они разговаривают, Клинтон тратит все своё время на разговоры о цифрах опросов». [804]

Хотя репортеры обнажили личные недостатки Клинтона, они не разрушили ту политическую хватку, которую он сумел завоевать у избирателей с течением времени. Это было исключительно личное влияние: Клинтону не удалось укрепить свою партию. В 1990-х годах демократы уступили место гоп-группе. Пробираясь по опасным партийным минным полям, он, тем не менее, пережил множество промахов и покинул Белый дом в январе 2001 года с необычайно благоприятными оценками эффективности работы. После его ухода из Белого дома многие американцы говорили, что скучают по его красочному и очень увлекательному присутствию. [805]

КОГДА КЛИНТОН ВСТУПИЛ В ДОЛЖНОСТЬ в январе 1993 года, у него были основания надеяться, что он сможет расширить либеральную социальную политику. Чтобы помочь ему в этом, он мог обратиться за помощью к множеству помощников: Благодаря росту правительства с 1960-х годов штаты президента и вице-президента насчитывали более 800 человек. [806] Клинтон также мог рассчитывать на достаточно дружеские отношения с Конгрессом, где большинство демократов составляло 258 против 176 в Палате представителей и 57 против 43 в Сенате, что казалось надежным.

Президент признал, что большинство американцев, несмотря на своё недовольство политиками, продолжают ожидать, что Вашингтон все сделает за них. Со временем правительство, несмотря на сопротивление консерваторов, постепенно отреагировало на это. В 1970 году недискреционные выплаты различного рода (в первую очередь самые крупные — Social Security, Medicare и Medicaid) составляли 30% федерального бюджета, а к 1995 году — 60%. [807] Хотя сокращение расходов на оборону после окончания холодной войны способствовало увеличению доли, выделяемой на внутренние программы, такие как эти, основным источником изменений стало медленное, но реальное увеличение расходов на социальные цели. Общая сумма, потраченная (в постоянных долларах 1999 года) на наиболее важные программы, такие как Social Security и Medicare, выросла в три раза с 1970 по 1999 год. [808] Стоимость пособий, определяемых по доходам (в постоянных долларах 2000 года), за эти годы почти удвоилась. [809]