Чтение онлайн

Клинтон имел основания рассчитывать на поддержку населения в расширении таких программ. Как и в 1977 году, когда либералы радовались окончанию восьмилетнего правления республиканцев в Белом доме, они возлагали большие надежды на то, что новая администрация сможет обратить вспять консервативные инициативы, выдвинутые за двенадцать предыдущих лет правления республиканцев. В частности, они надеялись остановить волну неравенства доходов, которая росла с 1970-х годов. Важной причиной этого неравенства было увеличение числа иммигрантов, но либералы справедливо утверждали, что часть неравенства проистекает из других источников, в частности из снижения налогов Рейганом.

У либералов были и другие ожидания от новой администрации. Жалобы населения на огромные зарплаты в корпорациях, беды «ржавого пояса», запустение инфраструктуры и распространение низкооплачиваемых, «тупиковых» рабочих мест в сфере обслуживания побуждали реформаторов утверждать, что более щедрая социальная политика, в частности некая форма национального медицинского страхования, обеспечит значительную поддержку населения. [810] В основе этих привычных аргументов и предположений лежали два широко распространенных убеждения. Одна из них заключалась в убеждении, что федеральное правительство обязано продвигать права и льготы достойных людей. Другой — убежденность в том, что у правительства есть для этого возможности.

Клинтон был слишком проницательным политическим штурманом, чтобы думать, что его ждет чистое плавание. В конце концов, получив всего 43% голосов в 1992 году, он не имел народного мандата, чтобы наметить новый смелый курс, и на его пути вырисовывалось множество препятствий — тех самых, которые часто разочаровывали либералов с конца 1960-х годов. Хотя некогда мощная демократическая избирательная коалиция, созданная Рузвельтом, все ещё подавала некоторые признаки жизни, особенно в городских районах, где проживает значительная часть профсоюзных работников, меньшинств и людей с низкими доходами, ряд экономических и демографических тенденций продолжал благоприятствовать республиканцам и консервативным демократам. К началу 1990-х годов большинство американцев проживало в пригородных районах — более чем вдвое больше, чем в начале 1950-х годов. Все большее число людей, в том числе множество белых семей с маленькими детьми, переезжали в пригороды — некогда сельские районы, которые бульдозерами превращались в площадки для торговых центров и застроек. Вырвавшись из городов, жители пригородов с большей вероятностью идентифицировали себя с имущими, чем с неимущими. Многие из них, выражая веру в самодостаточность, выступали против расширения социальных программ, основанных на принципе нуждаемости. [811]

Также было сомнительно, что классовое недовольство, способствовавшее созданию коалиции «Нового курса», было столь же острым, как в прошлом. Хотя большинство лидеров профсоюзов продолжали поддерживать либеральные программы, их влияние ослабевало с 1950-х годов. К 2001 году только 13,5% американских рабочих (и лишь 9% работников частного сектора) состояли в профсоюзах. [812] Кроме того, уровень личного и семейного дохода в Америке уже не был столь надежным предиктором партийных предпочтений, как раньше. Ещё в конце 1960-х годов, когда Никсон выдвинул на первый план социальные и культурные проблемы — многие из них касались расы, — все большее число белых представителей рабочего класса стало обращаться к GOP. В 1980-х годах многие из них с гордостью называли себя демократами Рейгана. Напротив, все большее число профессионалов из среднего и высшего среднего класса — преподаватели, профессора права, гуманитарных и социальных наук, люди, занимающиеся творчеством, журналисты, адвокаты, защищающие общественные интересы и интересы пострадавших от личных конфликтов, — стали отдавать предпочтение либеральной политике и голосовать на национальных выборах за демократов. В 1996 году Клинтон победил в тринадцати из семнадцати самых богатых округов конгресса Америки. [813]

Региональная вражда, упорно сохраняющаяся на фоне якобы всецентрализующих тенденций современной жизни, ещё больше угрожала устремлениям либералов-демократов. Прогрессивные демократы были сильны в городских районах Северо-Востока и Тихоокеанского побережья, а также во многих промышленных регионах Среднего Запада, но они становились все более уязвимыми в большинстве районов все ещё быстро растущего и более политически консервативного Солнечного пояса, где республиканцы продолжали набирать силу во время пребывания Клинтона в Белом доме. Большинство американцев, живущих в равнинных штатах и на Горном Западе, хотя и пользовались целым рядом государственных программ — в частности, ирригационными и энергетическими проектами и субсидиями для фермеров, — продолжали жаловаться на влияние, по их мнению, «элитарных» восточных либералов, защитников окружающей среды и регулирующих бюрократов, которые указывали им, как управлять своей жизнью. Многие другие жители Запада горячо выступали против резкого роста нелегальной иммиграции из Мексики. В Колорадо некоторые автомобилисты с гордостью демонстрировали наклейки на бамперах: «Не калифорнизируйте Колорадо».

Партизанская война, и без того интенсивная во время культурных войн конца 1980-х и начала 1990-х годов, часто казалась вышедшей из-под контроля в годы правления Клинтона. Как и раньше, эти партизанские баталии не были настолько глубоко укоренены в народных чувствах, как предполагали средства массовой информации, постоянно освещавшие конфликты, скандалы и споры. Напротив, основные партии со временем ослабли, став жертвами роста независимого голосования и голосования по раздельным билетам, а также предпринимательского, ориентированного на кандидатов и управляемого телевидением стиля политики, который стал развиваться с 1960-х годов. Это «расслоение» партий, как склонны называть его политологи, показало, что американский народ менее пристрастен, чем большинство его избранных представителей.

Тем не менее не приходится сомневаться в том, что межпартийная вражда омрачила политическую сцену. Многие консерваторы питали особую ненависть к Клинтону — и к его жене Хиллари, либеральному юристу и карьеристке, ставшей весьма заметным советником. Они негодовали по поводу близости Клинтона — потворствующей близости, по их мнению, — к голливудским глиттерам, многие из которых делали щедрые взносы в Демократическую партию и с большим энтузиазмом поддерживали левые цели. Среди этих разгневанных консерваторов были ведущие ток-шоу на радио, число слушателей которых исчислялось миллионами. Самым известным из них был Раш Лимбо, который к середине 1990-х годов привлек к себе внимание 20 миллионов человек. Лимбо упивался тем, что высмеивал «феминази» и «сумасбродов-экологов». [814]

Многие либералы также сокрушались по поводу пагубных, по их мнению, последствий отмены в 1987 году так называемой «Доктрины справедливости» Федеральной комиссией по связи, в которой в то время доминировали гопы. Согласно этой доктрине, радиостанции и эфирные телеканалы должны были предоставлять «разумную возможность» в эфире «для обсуждения противоречивых мнений по вопросам, имеющим общественное значение». После того как FCC отменила эту доктрину, по обвинению либералов, консервативные дикторы радио и телевидения почувствовали себя ещё более свободными в пособничестве тому, что Хиллари Клинтон позже назвала «обширным правым заговором» в Америке.

Либералы особенно не любили республиканского хлыста Ньюта Гингрича из Джорджии, заядлого партизана, который возглавил атаку на Клинтона с Капитолийского холма. Гингрич был гиперэнергичным, неудержимым фанатиком, который кипел идеями и не был заинтересован в компромиссе с либералами. В отличие от Роберта Доула из Канзаса, лидера GOP в Сенате, он был идеологом и воином, а не сторонником сделок. Чтобы продемонстрировать свою жесткость, Гингрич украсил свой кабинет черепом тираннозавра рекса. В своей риторике он заявлял, что либералы «жалкие», «больные», «продажные», «левые элитисты» и «контркультурные Макговерники». Опираясь на корпус республиканцев с Юга, таких как Том ДеЛей из Техаса, Гингрич привнес новый уровень интенсивности в партийные баталии в Палате представителей. Эти идеологические войны, в свою очередь, отвратили многих американцев от политики в целом. [815]

Хотя Клинтон иногда шёл на компромиссы, он часто давал столько же, сколько получал, тем самым ещё больше разъяряя консерваторов на Капитолийском холме. Не удовлетворившись блокированием президентских инициатив, они продолжили проводить политику «R.I.P.». — Разоблачение, расследование, обвинение. [816] В течение следующих нескольких лет они особо использовали Закон об этике в правительстве 1978 года, который разрешил назначать независимых советников. [817] Пять из них расследовали деятельность членов кабинета Клинтона, двое из которых были вынуждены уйти в отставку. Шестой независимый советник, Кеннет Старр, посвятил расследованию в отношении Клинтона более четырех лет и в итоге добился импичмента президента. [818]

Две дополнительные особенности американской политики, обе хорошо знакомые, ещё больше повлияли на некоторые усилия Клинтона в 1990-х годах. Первая — это предсказуемо весомое влияние групп интересов. Некоторые из этих групп — например, представляющие интересы пожилых людей — помогли ему в 1990-е годы отразить угрозы консерваторов в отношении таких политически мощных пособий, как Social Security и Medicare. Лобби «общественных интересов», такие как Common Cause, ещё больше подкрепили усилия либералов. Однако, как выяснил Клинтон, интересы консерваторов были достаточно сильны, чтобы вести войну с новыми социальными программами, например, с его стремлением к всеобщему медицинскому страхованию. [819] Противники федерального контроля над оружием, возглавляемые Национальной стрелковой ассоциацией, имели значительное влияние на Капитолийском холме.