Чтение онлайн

Чёрное солнце встретило меня сытым молчанием.

Оно изменилось за эти недели. Стало плотнее, тяжелее, осколки внутри сферы лежали теснее, и между ними ходила сила, которой раньше не было. Я кормил его очищенными ядрами, и оно росло — ровно, послушно, как и должно. Но было и другое. То, чего я не кормил и что росло само.

Я нашёл его на самом дне. Тонкую трещину, в которой жил не я.

Осколок Алистера. Мальчишки, чьё тело я занял. Чья кровь текла в этих жилах — кровь, которую я начинал узнавать, потому что она была громкой и древней, кровь рода, привыкшего убивать поколениями. Осколок тянулся ко мне, и я тянулся в ответ, против воли, как тянется язык к больному зубу. Каждая исполненная клятва кормила его. Каждая капля чужой смерти делала его чётче.

И вот что я понял, сидя на полу в чужом богатом доме.

Чем сильнее я становился — тем сильнее становился и он. Вот только если он надеялся стать сильнее и попросту выдавить меня из этого тела, то это будет очень не просто. Слишком силён мой дух, и теперь Линь Ша проступал сквозь тело Алистера Пен-Искара. И это тело менялось под того, кто был внутри по-настоящему. Кровь Алистера тянула его лицо к фамильному образцу, а я забивал этот образец собой. Своими привычками, своим взглядом, своей манерой держать спину, узкими злыми глазами и широкими скулами. Это было одновременно и незаметно, и всё более явно. В зеркале всё реже был Алекс Доу, которому сломали ядро. Куда чаще это было нечто другое. Перерождённый поверх наследника, и чем громче звучала песнь моей силы, тем глуше становилась чужая кровь. Ибо, как писали в древних трактатах, воля определяет сознание. Никогда не пей кровь сильнейших, ведь даже маленькая капля может прорасти сквозь тебя, и однажды сильнейший пробудится в твоём теле. В моём племени о таком рассказывали сказки, сейчас же я лично наблюдал, как происходит этот процесс, и Алистеру не помогает его стихия, с которой бы тоже неплохо разобраться.

Я не знал, насколько это хорошо или плохо, что моё лицо меняется, но возможно, это однажды спасёт мою жизнь. Или же нет, но сейчас это было не важно. Любые проблемы стоит решать по мере их возникновения.

Я открыл глаза. За окном горел чужой город, и где-то в нём, я знал, была Мира.

Я достал кнопочный телефон и набрал её номер, который помнил наизусть.

Гудки. Долгие, один за другим. Я слушал их и представлял её голос. Небо, что за ирония судьбы — Линь Ша скучает по неодарённой девчонке. Смех да и только, вот только мне было плевать на то, что кому-то это покажется смешным. Гудки оборвались, а она так и не ответила.

Я положил телефон на колено и сидел, глядя в темноту комнаты. Глупо было ждать. У неё своя игра в этом городе и свои дела. Моя тяньцзы ходит в своих тенях, и я не имею права её ограничивать, как и она меня.

Телефон вздрогнул через четверть часа. Короткое сообщение.

«Не могла взять трубку. Занята. Буду в Вэйхолле уже через пару дней. Соскучилась».

Я смотрел на эти слова дольше, чем они того стоили. «Соскучилась». Одно слово, а мне от него стало неожиданно хорошо и приятно. Эта женщина заставляла меня вновь чувствовать жизнь. Клянусь Небом, она заслуживает лучшей жизни, чем вечно бегать в тенях, рискуя своей красивой головой при добыче информации для заказчиков.

— И я соскучился, — сказал я вслух пустой комнате и убрал телефон.

Церемония открытия шла в большом зале при академии — высокие своды, знамёна двенадцати школ графства вдоль стен, куча приглашённых гостей, от которых фонило богатством и властью. Похоже, Хант прав: если я хочу безопасности, то мне нужно показать себя интересным для власть имущих, и теперь я активно изучал, кто есть кто.

Кто где сидит — вот первая фраза любого зала. Над сценой, выше всех, шли ложи владетельных: бархат, гербы, прислуга за спинами. Ниже — места для серьёзных людей школ, где костюмы стоили как годовое содержание моей команды, и каждый держал спину так, будто проглотил фамильное древко. Ещё ниже, у самого песка, куда долетала пыль с арены, сидели мы и такие, как мы. Школы для тех, кого аристократия пускает на турнир только потому, что правила требуют массовки. Знамёна над дворянскими местами висели шире и ярче. Наше — серое полотнище школы сорок семь — приткнули с краю, и ткань на нём была дешевле занавесок в доме Ченов. Всё как везде. Всё как всегда. В Небесной Империи на смотрах рекрутов сыновей вельмож сажали под навесом, а сыновей крестьян — на солнцепёке, и это было важнее любых речей о доблести.

Пахло воском, дорогим табаком и тем особым запахом, который я знал по дворцам, — запахом людей, которым нечего бояться. Я сидел между Эйрой и Алисой, смотрел вверх, в главную ложу, и то, что я там увидел, мне не понравилось.

Председательствовал на турнире граф Рэдклифф.

Я не знал его в лицо, но мне и не нужно было знать. Я узнал его так, как зверь узнаёт большего зверя, — кожей, нутром, тем местом за грудиной, где жило чёрное солнце. Оно притихло. Впервые за долгое время моё голодное ядро поджалось и замолчало, как замолкает шавка, когда во двор входит волкодав.

Граф был немолод. Седой, прямой, с лицом, выточенным веками породы. Он сидел в ложе небрежно, вполоборота, и эта небрежность стоила дороже любой стойки. Я смотрел на него и считывал его своим нутром. Плотность силы вокруг него была такая, что воздух будто гнулся. B с плюсом. А может, и выше, но ко всему этому добавлялся феноменальный контроль. Я ощущал, что он не боевой маг, но что может одарённый поддержки с такими возможностями, мне было известно не хуже. Я давно не встречал такого опасного противника так близко и отвык от этого давления. В прошлой жизни я убивал таких. Но в прошлой жизни у меня было тело, ядро и две сотни лет опыта. Сейчас передо мной сидел практик, который раздавил бы нынешнего меня, не вставая с кресла, и оба мы это знали бы, если б он только глянул в мою сторону всерьёз.

И он глянул.

Не нарочно, по крайней мере я надеюсь, что не нарочно. Он скользнул взглядом по команде, по нашему ряду, как скользят по толпе. Но на мне взгляд задержался. На долю секунды. Старые, выцветшие глаза прошлись по моему лицу, и я почувствовал, как он меня читает — спокойно, привычно, как читают книгу, которую брали в руки уже не раз.

А потом в этих глазах проступило недоумение.

Едва заметное. Тень. Будто он ждал увидеть одно, а увидел другое. Будто узнал и не узнал разом. Он смотрел на меня лишний удар сердца, хмурился чему-то своему, и я понял, что он ищет во мне что-то очень знакомое и не находит. В то время как на школьном турнире его сын, наоборот, смотрел на меня с узнаванием.

Старик видел тень знакомого и не мог поймать её за хвост. Породистое лицо чуть потемнело от досады человека, чья память впервые дала осечку. Потом он отвёл взгляд и потерял ко мне интерес.

Я выдохнул только тогда, когда он отвернулся.

Рядом Алиса смотрела на меня тревожно. Она не знала, что я вижу и чувствую, — но она всегда чувствовала, когда вокруг меня сгущалось внимание. Сейчас оно сгустилось и рассеялось, и она это поймала, не понимая чем.

— Всё хорошо, — шепнул я ей. — Просто старик обознался.

Это была правда. Самая опасная и самая спасительная правда в этой жизни. Он обознался, и в этот раз мне это прикрыло спину. Я не знал, надолго ли. Но был благодарен даже такой передышке.

Внизу, у края арены, я заметил младшего Рэдклиффа, который кому-то что-то объяснял. Он стоял среди распорядителей Бюро и смотрел в нашу сторону внимательнее, чем стоило бы. Я понял это по тому, как держались рядом с ним люди. И по тому, как он переводил взгляд с меня на старика в ложе и обратно — будто сверял. Будто когда-то решил для себя одно, а теперь, глядя на отца, который ничего не подтвердил, начинал сомневаться.

Хорошо. Пусть сомневается. Сомнение — лучший союзник из всех, что у меня есть в этом зале.

— Начинают, — тихо сказала Эйра.

Но я видел: смотрела она не на арену. Через зал, в ряду третьей школы, сидел человек, на которого я ни разу не глядел, но узнал сразу — по тому, как окаменело лицо Эйры рядом со мной.

Эдмунд Эшберн был красив той скучной, выведенной породой красотой, какой славятся обедневшие старые рода, у которых от былого величия осталась только кость лица да фамильная спесь. Прямой нос, тяжёлый подбородок, холодные глаза человека, твёрдо знающего своё место в мире и место всех остальных — ниже. Он сидел в окружении двух дружков, тех самых мечников, и держался так, будто арена, зал и сам турнир существовали для его удобства. Огневик. Я чуял на нём ровный жар, дисциплинированный, выученный, — старая школа, без щенячьей рисовки. Драться он умел, тут Лина не соврала, и не просто умел — он любил это дело. Ощущение от таких мне известно прекрасно, сам такой же.