Чтение онлайн

Он почувствовал взгляд Эйры и нашёл её глазами через зал. И едва заметно, краем рта, улыбнулся ей — улыбкой собственника, оглядывающего имущество, которое временно отбилось от рук, но никуда не денется. Я почувствовал, как Эйра рядом окаменела до звона.

— Спокойно, — сказал я тихо, не глядя на неё. — Не здесь. Мы раздавим и его, и его дружков. Вместе, как и договаривались.

— Вместе, — повторила она одними губами, и взгляд её стал тем, от которого замерзает кровь. Эдмунд Эшберн ещё не знал, что улыбается, его помолвка разорвана. Не будет тебе лёгкой жизни, парень.

Распорядитель вышел в центр арены, и зал стих.

Правила объявили коротко, для тех, кто не знал, хотя знали все. Двенадцать школ. Жеребьёвка делит их на четыре потока, по три школы в каждом. Внутри потока команды бьются между собой, и слабейшая из трёх вылетает. Девять идут дальше. Так турнир отсекает мясо от тех, кто чего-то стоит, прежде чем начнётся настоящее.

Просто. Жёстко. Мне нравилось. В Небесной Империи отбор был похож, только проигравших там не отправляли домой. Их хоронили.

Наставники команд по одному выходили к центру, где на возвышении стоял тяжёлый бронзовый кувшин с жребиями. Каждый опускал руку, вытягивал свинцовую бирку с номером потока и показывал залу. Распорядитель называл школу и поток, писарь заносил в сетку на стене.

Хант поднялся со своего места неспешно, как делал всё. Однорукий, в простой куртке среди расшитых наставников дворянских школ, он шёл к кувшину так, будто это он оказывал кувшину честь, а не наоборот. Я смотрел, как он опускает единственную руку в бронзовое горло, как нащупывает бирку, как тянет.

Поднял. Показал залу.

Четыре.

Я усмехнулся про себя, и усмешка вышла кривой.

Четвёрка. В наречии Небесной Империи число «четыре» звучало почти как слово «смерть» — настолько близко, что суеверные торговцы не продавали товар по четыре, а в домах не было четвёртых этажей. Я не был суеверен. Я хоронил слишком многих, чтобы верить в дурные приметы. Но две жизни привычки не вытравишь, и где-то под рёбрами шевельнулось старое, забытое: четвёрка. Поток смерти.

Совпадение, сказал я себе. Здесь это просто число. Здесь оно ничего не значит.

И всё же смотрел, как Хант возвращается на место, и не мог стряхнуть с губ эту кривую усмешку.

Жеребьёвка шла дальше. Наставники тянули, залы шумели, сетка на стене заполнялась. Третий поток. Первый. Снова второй. Номера ложились в ячейки, школы расходились по своим четвертям судьбы.

Потом к кувшину вышел грузный наставник в неброском костюме с цифрами два и три на рукаве. Двадцать третья школа, где учится некто Рик Нортон.

Я подобрался, выискивая в их ряду лицо. Их сидело пятеро, обычных подростков в форме чужой школы, и я шёл по ним взглядом одного за другим — кто горбится, кто пялится по сторонам, кто грызёт ноготь. Обычные. И в этом была беда. Потому что один из них был не обычным — тот, кого Лян назвал «очень способным», а Лина — тёмной лошадкой со скрытым металлом и судимостью за чужую сломанную жизнь. И я не мог его вычислить. Ни одно лицо не кричало о себе. Ни одно не отзывалось тем холодком, каким отзывается опасный человек, если умеешь чувствовать. А значит, он умел гасить себя так, что не отзывался вовсе.

Это было хуже всего. Я привык читать людей с одного взгляда — две жизни этому учился. А тут сидел кто-то, кого я не мог прочесть, и одно это говорило о нём больше, чем любое досье. Так умеют прятаться только те, кого учили прятаться всерьёз. Я отвёл взгляд первым, чтобы не выдать, что искал.

Наставник вытянул бирку. Два. Двадцать третья ушла во второй поток, не к нам. Я ни на грош не расслабился. Нортон никуда не делся. Он просто откладывался на потом, а «потом» в этом мире имеет свойство приходить, когда его меньше всего ждёшь.

Ещё одна команда потянула четвёрку — и я мельком отметил их, не зная пока, кто такие, но запоминая. Поток наполнялся. Третьим к нам ляжет тот, кто потянет последним.

И последним к кувшину вышел наставник, которого я ждал.

Я узнал его по тому, как вокруг него стало нехорошо. Грузный, с породистым самодовольным лицом и кольцом на пальце — то самое лицо, что я видел в разломе, когда Хант щёлкнул его по носу зажигалкой. Барон Крампф собственной персоной вёл двадцать вторую школу. Он шёл к кувшину так, будто кувшин ему задолжал, опустил мясистую руку, повертел и вытянул.

Четыре.

Зал что-то прошелестел — кто-то заметил, как сложился поток. Крампф показал бирку всем, а потом я увидел его племянника.

Рольф сидел в ряду двадцать второй школы, белобрысый, породистый, молодой. Он смотрел на нас в упор, и на его губах играла улыбка, которой я знал цену в обеих своих жизнях. Улыбка щенка, который ещё не понял, что бывают звери куда опаснее его самого. Он поймал мой взгляд, не отводя, — и медленно, чтобы я точно увидел и понял, поднял руку к горлу.

И провёл пальцем поперёк.

От уха до уха.

Я смотрел на него спокойно. Чёрное солнце под рёбрами шевельнулось, потянулось к этому жесту, как пёс тянется на запах мяса, и я придержал его — мягко, привычно, как придерживал уже сотни раз. Рано. Не здесь. Не сейчас.

На один удар сердца чужая, древняя радость поднялась во мне навстречу жесту Рольфа. Радость крови, которая поколениями отвечала на угрозу только одним. Радость рода, привыкшего убивать. Не моя радость. Та, что текла в этих жилах раньше меня. И вместе с этой радостью раздался шёпот Владыки Металла:

— Из него выйдет отличный слуга, Целитель.

— Да заткнись ты.

Меня волновало другое. Я узнал эту радость. Я сам жил ею две сотни лет — радостью охотника, которому показали добычу. Но та была моя, выношенная, под моим контролем, послушная узде. А эта пришла со дна, из трещины, из чужой крови, и поднялась без спроса, и на один удар сердца я не смог понять, где кончается старая радость Линь Ша и начинается новая, чужая, наследная радость рода Пен-Искар. Две хищные природы качнулись навстречу друг другу и почти соприкоснулись, и в этот миг я был ближе к тому, чтобы перестать быть собой, чем когда-либо за обе свои жизни.

«Покажи ему, — шепнул кто-то моим собственным голосом, и я не понял, кто из нас это сказал. — Покажи щенку, что бывает с теми, кто скалится на старших».

Я моргнул. Усилием, которого никто в зале не увидел, я задвинул трещину обратно — как зажимают рану ладонью, зная, что ладонь не вечна. Радость схлынула. Голос умолк. Но привкус свежей крови остался.

Рольф всё ещё держал палец у горла и улыбался. Зал шумел, а я улыбнулся Рольфу в ответ…