Чтение онлайн

— Вы что-нибудь знаете об Эжене и Виктуар?

Люсьен выпустил клуб дыма. У него были густые светлые усы и очень красные щеки, какие бывают у тех, кто пьет много сидра, да и водкой не пренебрегает.

— В первый месяц после ареста была открытка, и с тех пор больше ничего.

— Как и от моих родителей, — сказал Шарль.

Люсьен посмотрел на Шарля, и тому показалось, что он что-то хочет ему сказать. Но он промолчал.

— Вы думаете, они все еще в Германии? — Шарль не осмелился сказать «живы».

— Кто, ваши родители? — Шарлю показалось, что голос звучит грубо.

— Нет, я говорю об Эжене. — Не Люсьену, а ему надо было думать о своих родителях, знать, что надо о них думать.

Люсьен слегка приподнялся, опершись на локоть, как будто для того, чтобы слова звучали убедительнее.

— По-моему, — сказал он, и Шарль почувствовал, что он взвешивает слова, — мой брат, — и тут Шарль снова почувствовал, что, говоря «мой брат», а не Эжен, Люсьен подчеркивает свою непосредственную семейную связь с тем, о ком говорит, и от этого его слова становятся особенно значительными, — немцы, может быть, его уже ликвидировали.

Шарль на всю жизнь запомнил, как потрясло его слово «ликвидировали». У них в доме оно если и употреблялось, то лишь в одном определенном смысле, когда речь шла о какой-нибудь еде или напитке. «Ну, дорогой Филипп, — говорил отец после обеда, показывая своему другу на то, что еще оставалось в бутылке, — ты поможешь мне ликвидировать этот коньячок». Или мать иногда ласково упрекала его: «Шарль, ты опять за два дня ликвидировал банку варенья». Конечно, это слово часто встречалось в детективных романах. Но это было слово из лексикона убийц, гангстеров. Ликвидируют соперничающую банду, ликвидируют предавшего сообщника. Этого слова нет в языке солдат, в языке войны. Ему казалось совершенно немыслимым, чтобы немцы могли ликвидировать Эжена. С самого ареста подобная мысль не приходила Шарлю в голову. Эта форма насилия не имела отношения к войне. На войне убивают пулями, ружьями, пушками, снарядами. Но не ликвидируют. Шарль представил себе распростертое на земле тело Эжена, труп, превращающийся в лужу черной крови.

— Да, — снова заговорил Люсьен, — я часто думал, почему Эжен не пишет. Ведь военнопленные имеют право писать, не часто, но все-таки иногда, хоть открытку. Я знаю многих. Они пишут. Но Эжен ведь не военнопленный, не солдат, он же штатский человек.

Люсьен замолчал. Держа окурок двумя пальцами, он слегка наклонился, чтобы сплюнуть попавший в рот табак, потом вынул из кармана спички, снова закурил, затянулся и, положив спички в карман, сказал, не глядя на Шарля:

— Как и ваш отец, месье Шарль.

Может быть, обращаясь к нему так, как к нему обращались в Ла-Виль-Элу, на фермах, в поселке, Люсьен хотел показать, что, хоть он и был «месье Шарль», он тем не менее был сыном человека, которого постигла та же участь, что и его брата, и тем самым подчеркнуть, что, несмотря на разницу в социальном положении, они равны перед лицом судьбы. А может быть, напротив, желая смягчить жестокость этого равенства и обращаясь к Шарлю сообразно его титулу, он хотел дать понять, что по-прежнему признает разделяющую их дистанцию. Лишь много лет спустя Шарль осознал эти нюансы — разве мог он забыть этот столь важный для него разговор? — хотя так и не смог сделать выбор между двумя возможными объяснениями. Но тогда это был новый удар, такой сильный, что он едва не разрыдался. Люсьен, наверное, понял это, так как тотчас добавил:

— Не сердитесь на меня, месье Шарль. Я сказал то, что думал об Эжене, о моем брате. А что касается вашего отца, я ничего не могу сказать.

Но удар был уже нанесен. Такая мысль никогда раньше не приходила Шарлю в голову. Его охватил страх, ужас, с которым он никак не мог совладать.

— Но мой отец офицер, — выговорил он, не в силах подавить нечто похожее на икоту.

Люсьен встал. Шарль тоже.

— Ну же, — сказал Люсьен, — не надо так убиваться. В конце концов все уладится. Надо пережить это тяжелое время. Они все вернутся, когда война кончится.

— Вы думаете? — спросил Шарль, взглянув на Люсьена полными слез глазами.

— Ну конечно, — ответил тот наигранно уверенным тоном. — Но черт побери, — сказал он с внезапной яростью, — надо им было лезть в эту историю! Какого дьявола спутались они с этими англичанами! Сидели бы спокойно, а те пусть бы расхлебывали все сами! Разве они нас не бросили в Дюнкерке, эти англичане? А разве эти сволочи не стреляли по нашим кораблям в Мерс-эль-Кебире? А теперь, если им так хочется воевать, пусть воюют и катятся ко всем чертям! Очень надо ради них рисковать своей шкурой. Если они попадутся бошам, те их отправят в лагеря, в лагеря для военнопленных. Они там будут прохлаждаться до конца войны. А наши ребята, которые из-за них попались, рискуют никогда оттуда не вырваться.

Шарль, потрясенный, слушал эту тираду. Никогда он еще не слышал, чтобы так говорили о войне, об англичанах, о том, почему были арестованы жители Ла-Виль-Элу. До сих пор для него все было просто: немцы — враги, англичане — союзники; помогая им, его родители выполняли свой долг, а то, что они рисковали, лишь увеличивало его восхищение всеми теми, кто делил с ними опасности. Так же думал и аббат Ро, и все, что Шарль делал по его поручению, имело смысл только потому, что вытекало из этой точки зрения, которую Шарль принимал без малейшего колебания. Усомниться в правоте его родителей, поступавших так, как они поступали, услышать об англичанах нечто совершенно противоположное тому, что он до сих пор о них думал, а кроме того, узнать, что немцы иначе, чем с другими, обращаются с теми, кого считают военнопленными, — все это внесло глубочайшее смятение в его душу. Впервые обнаружил он, что даже человек, столь близкий к их семье, может думать об одних и тех же событиях иначе, чем он. Его удивление перешло в возмущение.

— Они сделали то, что считали правильным, — сказал он, дрожа от ярости.

— А я думаю, что, если бы ваш отец не был хозяином Эжена, никогда бы бедный малый не впутался в это дело. Скверное дело! Но он не мог ему отказать. Он боялся ему не угодить.

Глядя на этого человека, который был здесь дома, среди своих полей, своих близких, и который вдруг оказался противником, Шарль не знал, нужно ли ему возражать.

— Как вы можете это знать? — само сорвалось у него с языка.

— Как я могу это знать? Что же, вы думаете, что лучше знаете моего брата, чем я? А я знаю, что Эжен никогда бы не полез в это дело, если бы его не заставили. И все из-за вашего отца!

— Не смейте так говорить о моем отце! — закричал Шарль, глядя Люсьену прямо в глаза. — Вы не имеете права обвинять его. Я уверен, что если Эжен помогал моему отцу прятать парашютистов, значит, он сам этого хотел. Никто его не принуждал.

Люсьен пожал плечами, но промолчал. Он нагнулся, поднял серп, положил его на плечо и направился к соседнему полю, где другие жнецы уже снова взялись за работу. Шарль понял, что для Люсьена разговор был окончен. Но не для Шарля. С самого начала он ждал возможности заговорить о самом главном. Он шел рядом с Люсьеном и, когда до поля оставалось всего несколько метров, спросил:

— А Жан? Вы что-нибудь о нем знаете?

Люсьен резко остановился, будто кто-то невидимый ударил его.

— Жан, — сказал он, обернувшись к Шарлю, — мой крестник. Я всегда малость баловал мальчишку, дома-то ему не очень сладко жилось. Раз он даже мне не дает о себе знать, значит, боится.

Он немного помолчал, потом добавил:

— Нет, месье Шарль, Жан, я думаю, скрывается. — Потом протянул Шарлю руку и, не спеша прервать рукопожатие, сказал: — Ладно, не сердитесь на меня, месье Шарль. Страшное дело такая война, как эта. Наш отец погиб в четырнадцатом году в Аргонне. Но он погиб в бою как солдат. Это была настоящая война. Не это свинство! Ну, мне пора за работу, — повторил Люсьен. — Прощайте. — И отпустил руку Шарля.