Чтение онлайн

Я выступил вперед. Мое лицо приняло постно-возвышенное выражение, которое в большой чести у экскурсоводов, учительниц литературы и ведущих образовательных программ.

Началась моя борьба.

–  Русское слово "стенгазета" означает "настенное собрание художественной графики, перемежающееся пояснительными текстами". Вот, например, здесь мы видим лейтенанта Вениамина Покраса.
– Я указал на героя в пилотке, который крутит кукиш "хосровским генералам".
– С его исполненным доброго озорства портретом словно бы полемизирует восьмистишие, написанное в русском лирическом жанре "размышление о себе". Этот жанр со времен поэта-офицера Лермонтова весьма любим в русской армии. В этом стихотворении лейтенант Мухарев выражает желание в следующем воплощении переродиться ашвантом. А если не получится ашвантом, то хотя бы собакой. Чтобы предпринять попытку приблизиться к пониманию Первой Веры в облике животного. Ведь животные в избытке наделены смирением, необходимым для восприятия нуминозного.

–  Разве вы не знаете, что доктрина о перерождении души в разных телах не поддерживается Возрожденной Традицией?
– неприязненно спросил Кирдэр.

–  О, знаю, вашими трудами, - кивнул я, подобострастно улыбаясь.
– Но представления о реинкарнации и карме пустили такие глубокие корни в российской ментальности...

–  Вот как?
– Кирдэр нахмурился.

Несомненно, Кирдэр был виртуозным знатоком своей веры. Но в православии и уж тем более в "российской ментальности" он, конечно, не смыслил ни уха ни рыла.

–  Я надеюсь, по мере того, как вы будете продвигаться в постижении учения Заратустры и в особенности его последователей, нелепость подобных метафизических построений будет становиться вам все более очевидной, процедил Кирдэр.

Однако недоброго, въедливого взгляда от стенгазеты майор-воспитатель не оторвал. И, похоже, мне он не поверил.

Эх, плохой из меня актер! Вероятно, такой же плохой, как из моего папы Ричарда (а будь он хороший, разве пошел бы в режиссеры?). И здесь винить некого, кроме генетики...

Около минуты Кирдэр рассматривал стенгазету. Мы подавленно молчали. Хорошо еще, если наша красавица будет понята клонами как "нарушение режима лагеря". А если как покушение на Возрожденную Традицию? О-о-о, лучше и не думать, что будет, если второе.

В изолятор не хотелось никому. В расстрельный подвал - тем более. По моей спине ползла струйка холодного пота.

–  Скажите мне, господин Пушкин, если господин. Покрас на этой картине и впрямь размышляет о реинкарнации, отчего же у него такой... глумливый вид? Что он показывает своей рукой?

"Врать - так по полной программе", - решил я.

–  Этот жест у русских называется "дуля". И означает крайнюю степень довольства, - сказал я.

–  Чем же он доволен?
– не унимался въедливый Кирдэр.

–  Он... ну... Вероятно, он доволен тем, что уже и в этом воплощении у него есть возможность познать нуминозное во всем разнообразии его форм. Здесь написано: "И до меня, как до жирафа, доходят мудрости слова".
– Я ткнул пальцем в поэтический пузырь.
– Жираф в русской культуре - метафора чувствительности. Ведь эти звери в России столь же редки, как и люди, способные по-настоящему тонко воспринимать бытие Духа...

Я шумно выдохнул. Мои заведенные за спину ладони ("Жест предателя или провокатора", - сказал бы Злочев) были мокры от пота. Мысленно я возносил хвалу... нет, не Ахура-Мазде. Но Степану Феликсовичу Котлубаю, преподавателю философских дисциплин на младших курсах Северной Военно-Космической Академии. Если бы не он с его драконовскими правилами приема экзаменов-зачетов, хрен бы я знал слово "метафизический". И уж тем более "нуминозный". Готов поспорить, в "нуминозном" среди офицеров нашего барака можно было заподозрить разве что кавторанга Щеголева. В общем, даже если Кирдэр не поверил ни одному моему слову, именно благодаря Котлубаю я получил шанс эти слова сказать...

Мои товарищи вытаращились на меня, как будто видели первый раз в жизни.

"Во шпарит!" - читалось на лице Левы-Осназа.

"Так я и думал: интеллигентишка!" - бормотали угрюмые глаза Меркулова.

"Дас ист фантастише!" - улыбался умница Ходеманн.

Наконец майор-воспитатель Кирдэр прервал эту наэлектризованную затаенными эмоциями паузу.

–  Что ж... Лирика- это чудесно. Мне хотелось бы считать своей заслугой тот факт, что плен не ожесточил ваши души. И что они открылись прекрасному.
– На лице Кирдэра заиграла самодовольная улыбочка.
– Впрочем, это совершенно не означает, что подобные инициативы будут поощряться нами в дальнейшем.

С тяжеловесным достоинством, присущим дуракам и победителям, майор-воспитатель Кирдэр развернулся на пятках и зашагал к выходу из барака. На улице было совершенно темно.

–  Через десять минут я жду вас на занятиях,- сказал Кирдэр уже в дверях.

Вот что случилось после ухода майора-воспитателя.

Не успели мы обсудить - все больше при помощи недомолвок и красноречивых жестов - визит Кирдэра, как дверь вновь открылась и в бараке появился Ферван Мадарасп. Он сделал пару шагов и нерешительно замер, будто бы забыв, зачем пожаловал.

–  Что мы им - зверинец?
– яростно прошептал у меня над ухом Меркулов.

–  Дошутились. Прислал Кирдэр пса - газету конфисковывать. Я не я буду.
– Это был шепот Левы-Осназа.

Остальные воздержались от комментариев, но на лицах читались те же эмоции: недовольство ("Сколько можно к нам шастать?!") и опасение ("Неужели испортят праздник, клоны поганые...").

–  Встаньте на путь солнца... товарищи, - наконец поприветствовал нас Ферван устами своего переводчика (кстати, это был трофейный "Сигурд" вероятно, занял у администрации лагеря, ведь егерям такие штучки по штату не положены).

"Товарищи" прозвучало просто-таки умилительно.

–  Здравствуйте... капитан, - кивнул Гладкий. И, оглянувшись на нас, сказал: - Ну что же вы? Поприветствуйте офицера.

Ну-ну. Здравия желать не будем, но козырнуть - не жалко.

–  Я бы хотел выразить вам свои соболезнования по поводу гибели вашего товарища лейтенанта Злочева, - сказал Ферван.
– Он умер благочестиво. Его останки возложены на вершину дахмы рядом с прахом трех бойцов моей роты.

Предупреждая наши реплики, Гладкий отчеканил - холодно и безупречно вежливо:

–  Благодарим за участие, капитан. Это честь для нас. (Будто бы в самом деле для кого-то имело значение - обойдутся ли с обугленными костями Злочева по конкордианским обычаям или нет!)

–  Но я пришел не только ради этого, - продолжал Ферван.
– Я бы хотел знать, кого Злочев считал своим ближайшим другом. У пехлеванов есть такой обычай: утешать лучшего друга погибшего. И я хотел бы сделать этому человеку... скажем так, подарок.

Что-то в этих словах было особенное. Не сказать - угроза. А скорее обещание больших неожиданностей и, возможно, неприятностей. В бараке сразу дохнуло холодком, будто Ферван высыпал нам под ноги два ведра колотого льда.