Чтение онлайн

Я почувствовал, как прогнулся матрас слева и справа от меня - это моя мертвая любовь взгромоздилась на узкое стерильное ложе. Накрыла мои исхудавшие бедра своими, неширокими, оставалось лишь положить руки ей на талию. И посмотреть на нее со слепой преданностью в слепом взоре...

Да-да, катитесь к чертям, последние сомнения: это Исса. Бывают такие вещи, которые невозможно перепутать с другими похожими вещами. Скажите, сколько раз мои руки лежали здесь, а большие пальцы осязали эти выдающиеся вперед подвздошные косточки, когда мы танцевали, когда мы не танцевали? Не скажете? Ладно, я и сам знаю. Не более десяти раз. От силы двенадцать. Пусть лучше будет двенадцать. А этот раз - пусть будет тринадцатым.

Плохая примета? Насрать. После "Яузы" я уже не верю ни в какие приметы. Впрочем, в существование "Яузы" я тоже уже не верю. Потому что на "Яузе" якобы погибла Исса. А на самом деле - не погибла, потому что сейчас, вот только что, она прикоснулась ко мне губами, поцеловала меня в левый глаз, затем, чуть помедлив, в правый. Мои ресницы хором завопили от восторга, и я пролепетал: никакой "Яузы" не было. Я сразу понял, что она хотела сказать своим поцелуем: "Не вздумай открыть глаза, Александр". Вот что. Впрочем, Александр не рвался. В тот миг невыносимо было думать о том, что гостья чем бы она ни была - может вдруг исчезнуть, скрыться там, в дымчатом мареве реальностей, для нас до времени закрытых, если я проявлю непрошеную бдительность. Исса провела рукой по моей стриженой голове от затылка ко лбу. Так когда-то, поощряла меня мама. Она, как и Исса, была не из ласковых. Кстати, ее тоже больше нет в том мире, где живу я. Получается, тоже когда-нибудь придет? И скажет строго: "Сынок, по-моему, ты слишком много куришь!"

Что ж, случилось. Встретились не только наши трепещущие руки, но и наши губы. Мои, сухие и алчные, и ее - медовые, хмельные, благодатные. И они принялись приветствовать друг друга по-своему, разговаривая на странной своей лингве, чьи слова были мне неясны, но чьи интонации околдовывали. Она прижалась, прилипла ко мне всем своим телом, облеченным - да-да, теперь ясно, что именно в комбинезон, мои беспризорные пальцы уже прощупали его вдоль всех швов. И я почувствовал себя смазливым восемнадцатилетним сиротой из клонского сериала "Цветы на снегу" (Великая Конкордия смотрела его семь лет кряду). Сиротой, которого благодаря счастливой случайности вдруг отыскала его сводная сестра - красавица, умница и отличница политической учебы. И амур не промазал...

Когда сильный розовый язычок Иссы проник в меня, быстро сломив недоуменное недосопротивление - просто раньше она никогда так не делала, мое сердце увеличилось, удесятерилось в размерах и стало большим, как госпиталь, как красный гигант. Ну, кранты. Я вдруг отчетливо осознал: если Исса является в сущностном смысле видением, чье появление вызвано неким галлюциногенным веществом или наркотиком (клоны вкололи его мне? вдули в ухо? подмешали в пищу?), я расшибусь в лепешку, лишь бы просидеть на этом наркотике до гробовой доски. Прощайте, друзья. Пушкин отправляется в мир лживых фантазий, уворованных им у самого себя. Там, как оперный Орфей, я буду каждый день искать мою Эвридику, пока не отыщу ее всю в облаках химического тумана. Или пока не сдохну.

Скажете, наркомания - это для англосаксов? Скажете, плохо быть наркоманом? Мягко говоря. Но я потерплю. Придется. Потому что эту Иссу я не променяю ни на что на свете. Даже на счастье для всех даром. Даже на нашу победу.

Улучив момент, мои пальцы протиснулись в свободное пространство между нашими телами (это было нелегко, учитывая силу взаимного притяжения) и зацепили пластиковый язычок зиппера на ее комбинезоне. "Может, снимешь?" хотел сказать я вслух, но затем, убоявшись непонятно чего, произнес мысленно. А вдруг говорить с ней тоже нельзя? Вместо ответа Исса выскользнула из плена моих объятий, выпрямилась и легко соскочила на пол. С тряпичным шелестом сползла униформа, должно быть, оливкового, с коричневым проблеском, цвета. Возвращайся скорей, малыш. Я же знаю, больше тебе снимать нечего - моя зрячая рука уже выболтала мне все твои секреты: под комбинезоном у тебя нет ничего, кроме живой шелковистости кожи. Вот и ладушки. Вот и не нужно ничего. Зачем нам трусики и бюстгальтеры, когда мы будем любить друг друга вечно, мы же не будем никуда ходить, а потому трусики и бюстгальтеры нам и впредь не понадобятся... Исса прижалась ко мне и требовательно впилась в мои губы.

"Уже?" - хотел было спросить ее я, но не спросил. Ведь я же не идиот. Уже. Сейчас. Навсегда.

Тут, на орошенных росой любовного сумасшествия лугах моего сознания, то есть в моей голове, нежданно развернулся целый сюжет. Без пяти минут дилемма, причем, как обычно, морального свойства. Когда Исса была еще жива... Тьфу, нет, не так... Когда мы с Иссой встречались... ну, еще до "Яузы"... То есть, я хочу сказать, когда мы с Иссой встречались не как офицеры враждующих держав, а как парень и девушка, мы кое-что себе позволяли. Но, как говорят в сентиментальных романах, "так и не стали близки". Целовались, не более того. Ну, доходили в своих поцелуях до клейкого исступления, которое в моем случае разрешалось лишь впоследствии и, увы, лишь соло. Дважды мы уже стояли у пограничной реки, но так и не отыскали брода. Не спрашивайте - почему. Лучше пролистайте клонский "Кодекс чести женщины-ашванта" (издание двадцать четвертое, стереотипное, тираж девять миллионов экземпляров). Вот, например, поэтому. Но тогда я не слишком переживал, хотя "тот берег" пограничной реки частенько мне снился. Я знал все еще будет. Ведь мы же подали заявление в Комитет по Делам Личности. Ведь у нас впереди, только не смейтесь, умоляю, вся жизнь...

Был ли у Иссы кто-нибудь до меня, я так и не выяснил. Сначала боялся показаться бестактным, потом опасался, что запишут в ревнивцы. Ну, допустим, был. Под подушкой у каждой красавицы спит ее прошлое (когда-то, еще до войны, я читал об этом не помню в какой книге). Но что это за прошлое? Был ли среди усатых и чернобровых Ферванов и Маханов, ухаживавших за Иссой во время учебы в Народном Университете, тот, кто отыскал брод, преступил грань, вошел в чертог бессмертных, наплевав на "Кодекс чести студента"? Нет, не праздное любопытство похабника меня грызло. Просто... Мне никогда еще не приходилось быть первым. Ни в чем. Ни в учебе, ни в бою. У матери я был вторым ребенком, у Коли Самохвальского - вторым "по значимости" закадычным другом. Правило это, что ли? Наверное, так. А если правило не сработает, что же выходит, мне придется сделать моей зыбкой гостье больно? Ч-черт, этому нас в Академии не учили... Но, кажется, мне повезло - влажный райский фрукт послушливо разошелся под моим нежным натиском, Исса вздрогнула и свела бедра, но не заерзала, не заныла, наоборот, вытянулась, устроилась с комфортом и рванулась вперед, но не карьером, скорей манежной рысью... Что ж, теперь я точно знал: это правило, моя судьба. Но сожаления не было.

Сбылось. Двойка стала единицей, противоположности - целым, а Солнце сошлось с Луной, чтобы залить космос несметной благостью серебристого и золотого. Я стал Иссой, она стала мной. Мы не очень-то спешили, мы почти не двигались, осторожно перетекая друг в друга, исподтишка друг другом наполняясь. Может, боялись, что там, наверху, позавидуют нашему напирающему счастью и примут меры? Впрочем, чего нам было бояться после "Яузы"? Вот мне, например, чего бояться? Смерти? Позора? Позорной смерти? Что все это значит рядом с желанием осязать своим телом вселенную, сжавшуюся до размеров ладного тела Иссы? Положите рядом "Идиота" Достоевского и триллер для девочек-подростков - "Зайки из склепа" или "Черный леденец-2". И прочтите по десять страниц каждого. Разница есть?

Или вот желания. Чего теперь можно, в сущности, хотеть, кроме как того, чтобы это повторилось?

Легко касаясь ладонью ее тяжелых волос, проникая в нее насколько можно деликатно, я думал о взаимопонимании, которого у нас с Иссой раньше никогда не было. Что ни разговор - то разногласие, что ни мнение - то ошибочное. Мы цеплялись к словам, обижали друг друга и глухо умолкали, до крови оцарапанные взаимным непониманием. Теперь же за нас говорили наши тела. Все верно, между прочим, говорили. Тела никогда не ошибаются, не врут, не скрытничают... Исса, я не был до конца откровенен с тобой тогда, на "Яузе". И ты со мной - тоже. Если бы мы были откровенны, мы обняли бы друг друга так, как сейчас, вместо того чтобы устраивать перебранки с Риши... По крайней мере мы умерли бы одновременно. Испарились бы, как сок священных растений, что вылит в пламя огня Атур-Гушнасп в качестве жертвы или как там учил Заратустра...

Радужный пузырь наслаждения прорвался где-то в океанских глубинах моей души. Исса - я, к стыду своему, так и не понял, насколько сильно она чувствует и правильно ли я встретил ее теплую судорогу, - обвила мою шею и легонько впилась зубами в мою скулу. Движение угасло.

Мир свернулся.

Абсолютное счастье.

Спустя несколько минут, что мы провели, тесно друг к дружке прижавшись, она отстранилась, потом снова привлекла меня к себе и поцеловала. Спрыгнула с кровати, жестом удержав меня от того, чтобы последовать за ней. Просипел зиппер - она натянула комбинезон, теперь, наверное, охорашивается. Я снова предпринял попытку встать - заметьте, глаза мои все еще были закрыты. Но Исса положила свою руку на мою и отрицательно повела головой.

Я хотел закричать "я все еще помню тебя", "люблю" или хотя бы "прости". Но слова колючей кашей заполнили мой рот. Не прожуешь, не прокашляешься...

Закрылась дверь. Омертвела и затихла комната. А мое сердце сжалось от невысказуемой тоски. По сравнению с которой мои сухие слезы после взрыва "Яузы", распылившего Иссу на биллионы праздношатающихся молекул, выглядели просто дежурным слезоточивым номером из репертуара брачного афериста.

Я закрыл мокрое лицо руками.

"Исса больше не вернется", - бегущей строкой неслось перед глазами. Смотреть на мерцающую змейку этих букв было физически больно.