Чтение онлайн

Гостиница стояла пустой, когда подвернулись мы. И общинное вече Новгорода Златовратного постановило: для братских солдат и офицеров площадей не жалко.

Гостиница была детской, поэтому в каждом номере стояло по три кровати чтобы детям было кого мазать ночью зубной пастой.

Кровати были узкими и короткими - нам, взрослым, по колено. Мы с Ходеманном и Покрасом предпочитали спать на полу, расстелив куцые полосатые матрасы.

Большой Муром казался совершенно безумным. Сарафаны и кокошники в витринах универмагов, роботы-коробейники продают орешки и сбитень, по улицам снуют машины, расписанные под хохлому... Впрочем, к безумию тоже можно привыкнуть.

Я, например, привык.

Я уже не переспрашивал, когда грудастая горничная Прасковья за глаза величала чернокожего лейтенанта Хиггинса "черным мурином".

Я послушно крестился на образа, которые имелись в каждой жилой комнате (в нашей тоже - картонные, в окладах из золоченой фольги).

Я знал, что "обаятельный" здесь означает "способный наводить порчу".

Я даже начал называть терро "деньгой", занавески на окнах "гарденами", а перекресток - "росстанью", как это было принято здесь, среди людей, объятых по самую крышу ретроспективной эволюцией.

Поначалу я, правда, боялся, что скоро и сам надену косоворотку и начну лопотать на старорусский лад. Но потом бояться перестал. Какой смысл?

Ходеманна, судя по всему, беспокоили те же проблемы. Безумие. Пустота внутри. Неопределенность будущего.

–  Шайсе, камрад Саша! Ждание есть наиболее плохой случай. От ждания делается плохо в голове. Мысли подлетают в небо. Как у нездоровых! Ненужно высоко подлетают! Прямо к Бог! Поэтому надо, как это вы, русские, говорить, - приземляться!
– рассуждал Людгер.

–  Куда приземляться?

–  Не куда приземляться! Чем приземляться!
– таинственно откликался он.

–  И чем ты предлагаешь приземляться?
– настороженно спрашивал я. Психов я навидался с начала года - мама не горюй!

–  Чем? Пивом. Водкой. Или напитком, как в такой бутылке!

–  А-а, ты хочешь сказать, что нужно заземляться?
– с облегчением вздыхал я.

–  Разницы нет!
– бодро отвечал Людгер, прихлебывая тридцатипятиградусную брагу "Особая".
– Станешь со мной заземляться, Саша? И он подмигивал мне со своего матраса.

–  Спиться можно с такими заземлениями, - бурчал в ответ я и отворачивался к стене.

С Ходеманном и Покрасом я не пил. Вот не пил из принципа! Задолбали меня все эти пораженческие разговоры. Про "серьезность положения", "дурдом этот муромский", а равно и экзистенциально-стратегические обобщения вроде "пока мы тут ваньку валяем, наши Москву небось сдают"...

И с другими обитателями "Трех медведей" я не пил тоже. Лень было в сотый раз пересказывать подробности своего героического "побега" и выслушивать в качестве алаверды высосанные из пальца подробности их лагерных подвигов.

Тем не менее по вечерам я приходил в наш номер 329 навеселе.

Дело в том, что каждое утро я отправлялся играть в шахматы с Тылтынем. За шахматами Тылтынь пил коньяк из бокала с тонкой, как у опенка, ножкой. Пить в одиночку Тылтыню не позволяла Кормчая. А отказывать адмиралу Кормчая не позволяла мне...

После визита к Тылтыню, который полюбил меня как родного сына (или, возможно, внука?), я шел на перекличку - она проводилась по армейским меркам беспрецедентно поздно, в полдень.

Потом - на обед.

Кормили, кстати, отменно: студни, щи с головизной, расстегаи и омлеты с копченой грудинкой, говядина духовая и панированное филе дикой утки, мозги жареные и даже моя любимая печень по-строгановски, не говоря уже о языках и потрошках в белом вине, о щуках в молоке, запеканках и душистых зразах, о биточках, нежных шанежках, рассыпчатых сытных кашах, тягучих киселях, компотах, квасах, морсах и икре.

После бесконечных клонских кебабов все это казалось дивным сном изголодавшегося гурмана...

А после обеда, когда "Три медведя" погружались в табакокурение и пересуды, я убегал в трактир "Царская охота".

Трактир был довольно дорогим. Ходили туда по преимуществу муромцы "с понятиями" и, кстати, с деньгами.

За соседними столиками сговаривались купцы, праздновали юбилеи работные люди и развлекали своих полюбовниц с чудными именами старые ловеласы.

В моих лейтенантских глазах у трактира "Царская охота" были два неоспоримых преимущества.

Первое: он находился на приемлемом расстоянии от "Трех медведей". Это значит, не настолько близко, чтобы кто-то из наших мог ненароком туда заскочить. И не настолько далеко, чтобы походы туда-обратно превращались в настоящее дерзновение.

Вторым же преимуществом было наличие в "Царской охоте" отдельных двухместных кабинок, отгороженных от общего зала шелковыми "гарденами" с вышитыми на них васильками.

Одну такую кабинку - естественно, крайнюю, - и облюбовал для себя лейтенант Александр Пушкин. То есть я.

Там-то, со стаканом, в котором плескался облепиховый морс пополам с водкой, настоянной на березовых почках, я и сидел, наблюдая, как улепетывают минуты и часы. Положив ноги на стол, застеленный накрахмаленной до хруста скатертью.

Я слушал "наше диско" - странный стиль, бывший на Большом Муроме в особом почете; его легче всего представить, мысленно наложив "эй, ухнем" на попсовые умцы-умцы.

Я курил. И, отодвинув указательным пальцем занавеску, вяло следил за перемещениями официантки Забавы - пышной, русоволосой, румяной, представляя себе невесть что.

А потом я оставлял Забаве щедрые чаевые и спешил к вечернему построению. За построением следовал ужин. А там уже - и на боковую...

В таком режиме я прожил шесть дней. Которые показались мне почти такими же долгими, как шесть месяцев.

На седьмой день по "Трем медведям" поползли слухи, что "Камчадал" уже подлатали, и я нутром почуял: грядут перемены. Или по крайней мере новости.

Я оказался прав.

Было около пяти часов дня. Народу в трактире все прибывало. Я лакомился кедровыми орешками, запивая их отменным ревеневым квасом.

В центре стола стояло ведерко со льдом, в нем потел графин с водкой.

Рядом с ведерком поблескивала в свете ламп одинокая хрустальная стопка. На тарелке рыжели жаренные в тесте яблоки - самая дешевая закуска в меню.