Чтение онлайн

–  Он и сам сочиняет!
– воодушевленно продолжала Иришка. Моей иронии она, конечно, не заметила.
– Хочешь я тебе почитаю?
– И, не дожидаясь моего ответа, она тут же начала декламировать, а переводчик - переводить.

Как сад в ночи, темна моя душа,

Там тишь и безотрадность.

Лишь черные, как смерть, цветы проклятий

Свинцовыми качают головами.

–  Не надо!
– простонал я.

–  Что - "не надо"?
– Риши недоуменно на меня посмотрела.

–  Про смерть не надо! Тем более - в стихах, - пояснил я.
– У меня от стихов едет крыша...

–  Как хочешь, - вздохнула Риши.

Кажется, она немного обиделась. Но, признаться, мне было все равно. Я пребывал в Сильно Измененном Состоянии Сознания. Водка, полумрак кабинки трактир уже перешел на вечернее освещение - эти "сестринские" скользящие прикосновения...

Хоть они и сестринские, но ведь все равно женские, а женщины меня не баловали своим вниманием ого-го сколько... А тут еще Иришкины волосы, заплетенные в две косы... Правая, ближняя ко мне коса расплелась и теперь черным крылом лежит у меня на предплечье, источая едва уловимый аромат перспиранта, которым обрызгивают подголовники кресел в конкордианских межпланетных лайнерах...

Чем дольше я смотрел на эти волосы, тем дальше уносила меня река моих взбесившихся мыслей. Я думал, например, о том, что волосы у Риши точь-в-точь как у Иссы. Такие же блестящие, шелковые, здоровые, угольно-черные. И такой же в точности длины. И так же покладисто ложатся, будучи отпущенными из прически на волю. А как же иначе? Ведь Исса - дочь демов, то есть клонов, которые в свою очередь "произошли" от пехлеванов и заотаров вроде Риши. Таким образом, получается, что Исса и Риши - очень близкие родственницы. Может быть, почти такие же близкие, как троюродные сестры.

–  Тебе нехорошо?
– спросила Риши.

–  Мне нехорошо.

–  Может быть, тебе нужно выпить холодной воды?- Похоже, Риши поняла мой ответ в том духе, что на меня нашла тошнота и я лелею планы отправиться в сортир обниматься с белым другом.

–  Мне нехорошо в метафизическом смысле... Понимаешь?

–  А-а... Ты об этом... Знаешь, мне тоже нехорошо. И Бог мне не помогает. Кажется, что Ахура-Мазда меня оставил. И не только одну меня. Нас всех...

Нет, это было слишком.

Потому что сам я думал о том же самом.

И при этом знал, что думать об этом нельзя как минимум до конца войны. И был убежден: не думать об этом нужно - любой ценой. А еще я вспомнил Ходеманна, который тоже признавался, что у него мысли "подлетают в небо, как у нездоровых", подлетают "прямо к Богу". И который, глядя в потолок нашего номера, советовал мне заземляться.

"Хороший совет на самом-то деле", - подумал я. И сказал:

–  Знаешь, мне пора в гостиницу. На построение я, конечно, уже опоздал. Но к отбою я должен успеть обязательно.

–  Уже пора?
– Риши горестно прикусила губу. Похоже, она собиралась просидеть вот так всю ночь.

–  Там уже, наверное, меня хватились. Как бы не случилось неприятностей... Кстати, откуда ты узнала, что я здесь, в "Царской охоте"?

–  Мне сказал Святополк Даромирович!

–  Тылтынь?

–  Да.

–  Но откуда ты-то его знаешь?!

–  Святополк Даромирович был почетным председателем Центра Диалога Культур в Хосрове почти двадцать пять лет!

–  И что?

–  Моя мама была его секретарем...

–  Господи!
– охнул я.

–  ...когда он прилетал. Обычно раз в год на месяц. Каждое его появление было для меня праздником. Человек с золотым сердцем, настоящий ашвант.

–  Господи, ашвант...
– пробормотал я, повторно помянув всуе Творца Сущего.

А что я мог еще сказать? Что "мир тесен"? Или: "У тебя, оказывается, тоже есть мама"?

"Ну а Тылтынь откуда знает, что я здесь?" - хотел спросить я, но не спросил. Не настолько сложен наш мир.

А потом мы долго шли к "Трем медведям" через ночной, почти неосвещенный город - на Большом Муроме, как я заметил, не больно-то жаловали искусственное освещение. И вовсе не из-за экономии, а скорее из соображений, как сказал бы Самохвальский, натурфилософских. Люди Большого Мурома считали, что ночью должно быть темно.

Потому что ночью нужно спать. Или в крайнем случае заниматься любовью.

Я разрешил себе приобнять Риши за плечи - нестерпимо хотелось согреть ее озябшее девичье тельце (по ночам в Новгороде Златовратном температура падает сразу градусов на десять-пятнадцать). Так мы и шли, похожие со стороны на четырехногую, двухголовую сутулую птицу-марабу.

На ступенях парадного входа в гостиницу было многолюдно. Дым стоял коромыслом, а говор - тот был слышен за квартал.

Среди прочих я сразу узнал Меркулова. Он размахивал бутылкой пива и в своей отрывисто-пафосной манере что-то проповедовал. Наверное, рассказывал, как будет бить клонов, когда ему наконец дадут в руки стик или, на хотя бы дубину. Был там, кстати, и Ходеманн - он сидел на ступенях, уронив кудрявую голову на руки. Не иначе как "заземлился" до полного изнеможения.

Мы с Риши остановились на углу возле витрины галантерейной лавки, на границе темноты и света.

–  Мне, наверное, дальше не нужно идти?
– спросила сообразительная Риши.
– Нас может увидеть ваш командир. И получится, что я тебя подвела.

–  Дело не в командире. Просто... Понимаешь, все подумают, что ты - моя девушка. Будут завидовать и мучиться. Говорить: "Вот Пушкин счастливый!"

–  И что в этом плохого?

–  Плохого - ничего. Кроме того, что это неправда. Ты не моя девушка. И Пушкин не больно-то счастливый.

–  Ты верно рассудил, - серьезно покачала головой Риши.
– Люди должны ненавидеть ложь и держаться правды.

"Я знаю, - хотел сказать я.
– Майор-воспитатель Кирдэр говорил в точности то же самое".

Риши впилась в меня взглядом - острым, как заточенная спица, отчаянным, болезненно-преданным. Под взглядом этих глаз остатки хмеля, которые не успели выветриться по дороге, мгновенно с меня слетели. Было что-то страшное в ее взгляде. Будто мистическим образом не Риши, но все несчастные в любви девушки на меня сейчас глядели. Словно бы всю женскую скорбь Вселенной вобрали в себя ее глаза...

Ее губы больше не произнесли ни единого слова. Да и зачем, если ее глаза стали говорящими?

–  Сколько раз мы с тобой уже вот так прощались?
– пробормотал я.
– Но каждый раз оказывалось, что не навсегда.

–  Когда война кончится, можно я снова к тебе приеду?
– шепотом спросила Риши.

–  Когда война кончится, дорогая моя Риши...

Фразу я не закончил. Я привлек ее к себе и поцеловал в губы, горячие, как пламя Священного Огня, уступчивые, как воды Мирового Океана.