Чтение онлайн

Удивительное свойство. Я бы хотела обладать таким же.

— Да я только, — кашляю, цепляясь руками за горло.

Тетя Таня надувает губы и, сместив на переносице брови, грозно цыкает.

— Идочка, ты слышишь? Боже, боже! Эти звери простудили нам ребенка.

— Так бывает от интубации, — механически выдает мама.

Фокусируюсь на ней. Мама медленно опускается рядом со мной на кровать. Не глядя нащупывает пальцы и осторожно поглаживает. Ее спина сгорблена, а пустой взгляд буравит черную точку розетки на противоположной стене.

— Мам? — сиплю, тяжело сглатывая от тревожного чувства, что ледяными щипцами сжимает сердце. — Что-то случилось?

Мама отрицательно дергает головой.

— Не обращай внимания, Аленушка. Мама просто переволновалась. Все в порядке, да, Идочка?

— Да, конечно, — оборачивается мама и выдает измученную улыбку. — Все хорошо, дорогая.

— Расскажи лучше, какие там сны интересные видела? У меня знакомый один когда из комы вышел, ты бы слышала, что там за истории. Нет, конечно больше выдумывал, но…

Слова тети Тани растворяются в напряжении маминых плеч.

Я не верю им обеим. Слишком заведена тетя Таня. Дергается, улыбается как-то рвано. То и дело натягивает веселое выражение. Будто если она перестанет стараться — оно испариться и раскроет реальное положение вещей.

Мама же просто не в состоянии больше ничего скрывать.

— Что-то с папой? — нервно дергаю ее руку на себя. — Мама, — требовательно добавляю.

— Лена? — осипший возглас Олега перебивает меня.

— Ой, Лежик! Нашел маме кофе? Умница, сыночка…

Жадно осматриваю его лицо. Опустившиеся губы, красную сетку сосудов в отекших без сна глазах. Землянистую кожу, из которой словно высосали жизнь, потрескавшуюся кожу и фиолетовые круги. Он не двигается. Смотрит прямо. Только кадык дергается над воротом помятой футболки.

— Выйдите все, — тяжело опускает веки, а его голова виновато падает на грудь.

Ошарашено хлопаю ресницами.

Ужасное подозрение забирается в сердце. Хрустит песком на зубах, ядовитой пылью оседает на небе.

«Малыш?»

Ледяные щупальца прокрадываются под ребра, забираются в сердце. Я нетерпеливо жду ответное тепло, что прогонит их.

Но внутри отчаянно пусто.

Тетя Таня еще раз сжимает мою руку и нежно смотрит из-под опущенных ресниц. В небесно-голубом взоре глянцевыми бликами отражается неуверенность. Подсознательно отмечаю, что Олег совсем не похож на мать.

Интуитивно хватаюсь за нее. Словно останься она еще на минуту — все изменится.

Не будет страшных слов, а все пройдет, как страшный сон. Кошусь на маму, что и не собирается подниматься. По-моему она даже не слышала, как вошел Олег. Плотно сжав губы, мама поглаживает меня. Будто ее касания, как в детстве, прогонят жуткий кошмар, а от теплого света ночника с уточкой все бабайки расползутся по своим углам.

— Лежик, — тетя Таня шумно сглатывает.

Вздох, похожий на раскат грома, заставляет ее вздрогнуть.

— Мама, — гремит Олег.

Перед глазами ужастик обретает форму. Он тянет меня в гущу событий, а я наивно пытаюсь его игнорировать. Словно муха, что запуталась в паутине, но все еще продолжает доедать хлебную крошку. Боюсь дышать. Особенно, когда отбросив все невысказанные возражения, тетя Таня как-то неуверенно подмигивает и, пробежавшись по моим волосам, молниеносно вылетает за дверь.

Мама же сидит все так же. Вплоть до момента, пока ладонь Олега не ложится на ее плечо. Она вздрагивает. Долго фокусируется, подняв подбородок.

Моя ладонь в ее пальцах стремительно покрывается липким потом, когда мама тяжело встает с места и игнорирует предложенный Олегом локоть.

— Ираида Васильевна, я вас позову.

Тишина зловещим вакуумом скользит по перепонкам, ударяет по вибрирующим в мозге сосудам. Прошло всего пару минут, как все покинули палату, а мне кажется, что целая вечность. Олег устроился возле моих ног. Широко раздвинув колени и опершись на них, до красноты растирает переносицу большими пальцами.

— Состояние Семена Вениаминовича крайне тяжелое, — хрипит Олег и кашляет, словно сам пролежал с трубкой в глотке.

Обращаюсь в слух.

Папа?

В груди что-то натягивается то скрипа. Тонкая нить надежды надежды, что больше похожа на волосок, стонет под навалившемся на нее напором.

Я же знала, что шансов мало.

Но разве можно смириться с потерей?

Олег хрустит костяшками пальцев. Его руки словно помеха. Он не знает, куда их пристроить. Как если бы всю жизнь проходил без них, а здесь внезапно появились. Ладони блуждают то по лицу, то по рваным джинсам. Цепляют мочки ушей, пока Олег, наконец-то, не сцепляет их в замок перед собой.

— Сегодня утром ему сделали еще одну операцию.

— Какие прогнозы? — подаюсь к нему и охаю от ноющей боли в затекшем теле. — Что говорят?

Олег передергивает плечами и хмурится, а я с трудом сдерживаю распирающую веки влагу.

— Надеяться на лучшее, но готовиться, — он останавливается, так и не договорив фразу. — Лен, Семен Вениаминович боец. Хирург поделился, как крайне удивился тому факту, что твой отец не умер на столе. Назвал произошедшее чудом.

— Так себе чудо, — нервный смешок вылетает изо рта.

Рассеянно тянусь к шее. Волосы противно липнут к коже и раздражают ее. Раздираю зудящие позвонки, путаясь в кое-где скатившихся тонких прядях. Кажется, что вырву их с корнем.

— За столь малый срок такой объем оперативного вмешательства даже здорового мужика убил бы. Но твой отец жив и продолжает бороться. И ты должна в него верить.

Что-то не так.

Дергаю головой, щурюсь. Напряженный профиль Олега, бешено колотящаяся синяя вена под челюстью.

Он говорит об отце, но словно хочет сказать что-то другое.

— Я и верю, — хмурюсь, заглядывая в направленные в сторону глаза Олега. — Шершнев, что происходит? Что я здесь делаю?

Смежив веки, Олег морщится, будто прямо сейчас медсестра из детской поликлиники до давящей боли сжимает его палец, чтобы выжать капельку крови. Розовый на фоне общей бледности кончик язык появляется и исчезает между пересохших губ.

Он кажется таким ярким, что ресницы вздрагивают, а наружу вытекает первая слезинка.

Выворачивающая наизнанку догадка толкает спазмом пустой желудок. Колотит вниз живота. Громогласным горном врывается в сознание и оглушает. Заставляет трясти головой, чтобы отогнать подальше то, о чем мы оба молчим.